...

…Она сидела напротив меня, застыв как камень, и молчала. «Вы выглядите очень неприступной, Кейт». Она немного нахмурилась, но ничего не сказала. Я ждал. Несколько минут мы оба молчали, затем она слегка пошевелилась, еще сильнее сжав сумочку в руках, и произнесла ровным голосом: «Мне нечего сказать». – «Понимаю». Снова молчание. «Я рассказала вам о своей жизни. Что еще вы хотите знать?» – «То, что вы переживаете прямо сейчас». – «Я сказала вам – ничего». – «Не могу поверить в это, Кейт. Выражение вашего лица просто кричит, ваше тело напряжено, и весь ваш вид говорит, что внутри вас происходит нечто очень важное» (Бьюдженталь, 1998, с. 267).

Присутствие терапевта в пространстве клиента и значение того, что происходит между ними, столь велико, что следует избегать всего, что способно разрушить это присутствие, в том числе и «аналитического» подхода. Целью терапевтического процесса является осознавание своего существования настолько полно, сколько возможно, что включает и осознание своих возможностей, и возможность действовать на их основе. Таким образом, сфера работы терапевта экзистенциальной ориентации – это пространство экзистенциальных конфликтов, возникающих из столкновения человека с наиболее «сущностными» проблемами человеческого существования. Способ работы – усиление субъективности человека через осознавание себя и своего существования в этом мире, при этом роль терапевта заключается в инициировании процесса исследования клиентом глубин своей собственной души.

...

По своему греческому происхождению слово психотерапия означает процесс исцеления и воспитания души. В повседневном словоупотреблении психотерапию обычно ставят в один ряд с другими видами терапии, особенно с медицинским лечением. Однако психотерапия, которую я описываю в этой книге, имеет мало общего с лечением малярии, переломов, вирусных инфекций и с сердечно-сосудистой хирургией. Она почти прямо противоположна ситуации, в которой пациенты говорят врачу о своих симптомах, а затем врач проводит свое собственное обследование (в котором пациент понимает довольно мало или вообще ничего не понимает) и выписывает рецепты на латыни, а пациент выполняет предписания, не думая ни о чем, кроме того, чтобы быть «пациентом» и ждать излечения. Однако эта заманчивая картина соблазняет как пациента, так и терапевта. Часто оба в действительности хотят, чтобы терапевт был «настоящим врачом» или, еще лучше, взял на себя роль Бога… Многие пациенты хотят, чтобы терапевт взял на себя эту роль, и всегда готовы подыгрывать. Они хотят, чтобы кто-то принимал за них трудные решения, хотят восставать против кого-то, хотят услышать от кого-то определенные ответы, хотят гарантированных результатов, хотят, чтобы некто был больше, чем просто человеком. (И в то же время, конечно, они не хотят, чтобы кто-то делал все это – точно так же, как терапевт не хочет играть роль Бога, даже когда поддается такому искушению.) Терапевту очень легко соскользнуть в процессе консультирования на позицию Бога, и у него есть много стимулов для этого. Его авторитет редко подвергается сомнению, его утверждения часто рассматриваются как откровения свыше, одобрение и неодобрение глубоко влияет на тех, кто часто становится его преданным последователем. Как бы часто терапевт ни напоминал себе о своих постоянных ограничениях, он чаще, чем ему бы хотелось, уступает легкому, почти бессознательному убеждению, что он действительно обладает более тонким восприятием и более сильным влиянием и может благотворно вмешиваться в жизнь своих пациентов. Как бы я ни был осторожен, я все же иногда ловлю себя на том, что пытаюсь вмешаться в их жизнь, говоря себе, что это абсолютно безвредно и наверняка поможет… Постепенно я все больше осознаю, что, вмешиваясь, я демонстрирую утрату доверия к самому себе, к моему пациенту и к самому психотерапевтическому процессу. Если я смогу сохранить веру и помочь пациенту воспользоваться собственной мудростью и самостоятельностью, я понимаю, насколько более твердыми становятся достижения пациента… Каждый раз, когда я пытаюсь вмешиваться, чтобы помочь пациенту в определенной жизненной ситуации, я в каком-то смысле ослабляю и его, и себя. Когда я настаиваю на главном, на том, что происходит именно в тот момент, когда мы с пациентом находимся вместе,…я помогаю ему намного больше. Раскрытие его потенциала не только положительно влияет на нашу работу, но вносит также важные улучшения в его работу, в его отношения с детьми и с окружающими людьми. Но я никогда полностью не преодолею искушение быть Богом. Я чувствую – и должен чувствовать – свою вину за это. Вину в экзистенциальном смысле, в смысле понимания, что я не сохранил веру в человеческий потенциал моего пациента и в свой собственный. Однако слишком большое чувство вины тоже является искажением. Я не Бог, чтобы в совершенстве избегать роли Бога. Сдается мне, только Господь никогда не играет роль Бога (Бюдженталь, 1998, с. 256–258).

Психологическое консультирование

Одно из определений консультирования, используемых в американской практике лицензирования, гласит: «Консультирование – это совокупность процедур, направленных на помощь человеку в разрешении проблем и принятии решений относительно профессиональной карьеры, брака, семьи, совершенствования личности и межличностных отношений» (Кочюнас, 1999, с. 7). Сходным образом «Психотерапевтическая энциклопедия» определяет психологическое консультирование как профессиональную «помощь пациенту в поиске решения проблемной ситуации» (1998, с. 413). К этим проблемным ситуациям относятся экзистенциальные кризисы, межличностные конфликты, семейные затруднения, проблемы профессионального выбора. В качестве основного отличия психологического консультирования от психотерапии подчеркивается, что «пациент воспринимается консультантом как дееспособный субъект, ответственный за решение своей проблемы», однако тут же отмечается, что сегодня границы между психотерапией и консультированием стираются (с. 414). Действительно, если придерживаться ортодоксальной трактовки психотерапии как метода лечения, ориентированного на личность с клиническими нарушениями, то психологическое консультирование рассчитано на здоровых людей без подобных отклонений. Однако, как уже отмечалось, в наши дни понятие психотерапии, психотерапевтической помощи и психотерапевтических клиентов используется более широко, и в этом случае границы психотерапии и психологического консультирования становятся трудно различимыми, и подчас эти понятия начинают использоваться как синонимы. Иллюстрируя это, Р. Кочюнас опирается на сравнение диапазона существующих форм работы с континуумом, один из полюсов которого – консультирование, а другой – психотерапия, область же между ними фактически может быть названа как консультированием, так и психотерапией. «Чистым» консультированием в этом примере является деятельность, направленная на работу с ситуационными проблемами, возникающими у здоровых индивидов и решаемыми на уровне сознания (Кочюнас, 1999, с. 12–13). Однако ориентация на «ситуационность», нередко используемая в качестве отличительного признака процесса консультирования, на самом деле характерна не для всех его видов. Авторы «Психотерапевтической энциклопедии» считают, что в психологическом консультировании можно выделить по меньшей мере три основных подхода:

1) проблемно-ориентированное консультирование (consulting) направлено на анализ проблемы и ситуацию, внешние причины ее возникновения;

2) личностно-ориентированное консультирование (counseling) предполагает анализ личностных детерминант возникновения проблемы у человека и работу с ними;

3) решение-ориентированное консультирование (solutiontalk) направлено, как явствует из его названия, на решение проблемы, поиск ресурсов и вариантов ее решения.

Особо подчеркивается, что при личностно-ориентированном консультировании консультант воздерживается от советов и организационной помощи при решении проблемы; тем самым предполагается, что другие виды консультирования их, очевидно, допускают (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 414).