– Настя, скажите, а этот молодой человек, Саша, – вы с ним хорошо знакомы?

Настя пожала плечами.

– В принципе, как и со всеми. Мы не такие уж и друзья, просто он хороший парень. Но мы давно не виделись, – торопливо добавила она, словно предупреждая следующий вопрос Каширина. – Я даже не знаю, где он и что с ним сейчас.

«Ты его видела сегодня днём, – с неудовольствием подумал Каширин, – неужто так изменился? Или просто у блондинок ума и вправду не палата?»

– Настя, ещё один вопрос. Вы никогда не замечали за гражданином Зонненлихтом чего-либо необычного, подозрительного?

И Настя изменилась в лице. В самом деле, изменилась – будто Каширин взял скальпель и стал её кромсать без наркоза. Но ответила она именно так, как и ожидал Каширин, когда увидел её мгновенно побледневшее лицо:

– Нет. Ничего такого. Кирилл Александрович! – взмолилась она, и в её глазах снова заблестели слёзы. – Да никакой он не сектант, правда! Мы бы на факультете точно знали, если бы была какая-то пропаганда или что-то вроде! Отпустите его, пожалуйста…

И слёзы хлынули сплошным потоком. Каширин горестно вздохнул, вышел из-за стола и протянул Насте салфетку.

– Хватит, Настя, успокойтесь. Если он невиновен, то вам не о чем беспокоиться…

– Он невиновен! – воскликнула Настя и схватила Каширина за руку. – Пожалуйста, поверьте мне! Снимите показания, я как свидетель пойду…

Каширин возвёл глаза в потолок. Желание выпить кофе и улететь неведомо куда стало нестерпимым. Бросить всё и уехать в Урюпинск, о святая и чистая мечта, подалее от этих хватов, от плачущих дев, от работы, от всего… Собственно, поэтому он и прозевал тот момент, когда Настя встала и положила руки ему на плечи.

– Давайте… договоримся… – прошептала она. Видно было, что договариваться о чём-то таким манером ей приходится в первый раз, она ужасно боится и Каширина, и себя, но более всего – отказа, более всего – того, что всемогущий, который может помочь, отвергнет её просьбу, и останется она наедине с собой и мыслями о том, что смогла перешагнуть через себя, но у неё ничего не вышло. Отвратные, надо сказать, мысли…

– Ты с ума сошла? – тоже прошептал Каширин. Для него и эта ситуация была не в новинку, не раз и не два в этом кабинете гламурные девки, взятые во время облавы в очередной секте, смотрели на него затуманенными глазами и предлагали решить вопрос по-хорошему – есть и деньги, и лучший в городе кокаин, и ещё не начинающее увядать тело. Однако ни разу под Каширина не собирались ложиться приличные девочки, тем более ради кого-то другого. – Перестань немедленно, тоже выдумала…

– Пожалуйста… – сказала Настя так тихо, что Каширин разобрал слово только по движению её губ. – Отпустите его. Он ни в чём не виноват.

И прильнула к нему всем телом.

Целоваться она умела; на какой-то момент у Каширина даже мелькнула мысль – да гори оно огнём всё, только дверь запереть. Он поднял Настю на руки, удивившись тому, какой тонкой и лёгкой она была, почувствовав охватившую её дрожь, ощутив горячую кожу под клетчатой рубашкой, а потом сделал несколько шагов через кабинет, толкнул дверь и вывалился в прихожую, где сгрузил Настю на пол и приказал, не глядя ей в глаза:

– Иди домой, не выдумывай.

Секретарь выронила чашку. Весь её вид прямо-таки вопил о том, что начальник из службы божией сотворил гнездо разврата и предаётся пороку среди бела дня. Настя смотрела на Каширина так, что он подумал: лучше бы ей снова заплакать – но она не проронила и слезинки. Но самым главным персонажем в приёмной оказалась Лиза, которая стояла поодаль, уперев руки в бока и чуть приоткрыв от удивления рот, и глаза её метали истинные молнии.

– Каширин, – сказала Лиза. – Ты что, охренел?!

Он вздохнул и произнёс самую банальную на свете фразу:

– Дорогая, ты всё не так поняла.

– Угу, – кивнула Лиза, и Каширин понял, что сейчас случится драка. – Ты объясняй, дорогой, объясняй. И в чистое переодевайся.

От неминуемого синяка под глазом Каширина спасло появление заполошенного охранника, который ворвался в приёмную с выпученными глазами и вскричал:

– Кирилл Александрович! Арестованный…

Каширин отодвинул Лизу, которая едва сдерживалась, чтобы не начистить ему физиономию за измену, которой не было, и спросил:

– Что с ним?

– Кажется, умирает… – выпалил охранник.

Сидя на драной клетчатой кушетке со стаканчиком дешёвого кофе в руке, Каширин думал так себе, ни о чём, и в то же время обо всём, что успело случиться с ним за день. О том, почему, например, хорошие скромные девочки из приличных семей настолько пафосно и неумело жертвуют своей честью ради… а ради чего, собственно? Неизвестно… Кофе горчил и пах размоченным картоном; Каширин думал о Саше, который сейчас метался в бреду на огромной кровати в конспиративной квартире – Сашу надо было любым способом ставить на ноги и отправлять прочь из города… а зачем? Какое ему, Каширину, дело до этого Саши, примерно такое же, как и Насте Ковалевской до Зонненлихта, а вот поди ж ты: оба мечутся, делают всё, что в их силах, и ничего толком сделать-то и не могут.

Но хотя бы в одном дела шли на лад: он получил долгожданный кофе, пусть и настолько дрянной. Вообще, забавное дело этот кофе в бумажном стаканчике из автомата: ты сидишь с ним где-нибудь под дождём или на ветру, а не в гламурном заведении, и вы вместе словно бы проходите часть жизни – как с лучшим другом, рука об руку, и когда жизнь захочет тебя ударить, ты дашь ей сдачи как раз той рукой, в которой держишь картонный коричневый стаканчик.

Мысль о кофе додумать не удалось: в коридор вышел доктор Мельников, старинный знакомец Каширина. По выражению его лица Каширин понял, что произошло нечто экстраординарное: просто так, абы чем, смутить доктора Мельникова, матерщинника, бабника и профессионала потребления алкоголя, не представлялось возможным. Мельников сел рядом с Кашириным и вынул из кармана сигареты – на знак о запрете курения ему было плевать с самого высокого дерева.

– Интересный тип, – сказал доктор, затягиваясь. – Где ты его откопал?

– Сектант, – кратко ответил Каширин. – Что с ним?

– Инфаркт, что.

Помолчали. Каширин терпеливо ждал, когда Мельников докурит и начнёт рассказывать – подобную манеру он давно знал за приятелем: оставлять самое главное напоследок, чем выбешивать нетерпеливо ожидающих до крайнего градуса. Каширин, впрочем, на такие фокусы уже много лет как не вёлся, Мельников об этом прекрасно знал, но привычек, нажитых годами тренировок, не оставлял.

– А чем интересный-то? – спросил Каширин, когда окурок доктора отправился в цветочный горшок к груде товарищей.

– А ты его грудь видел?

Каширин даже подавился последним глотком кофе.

– Честно говоря, нет, – признался он. – Не имею такой привычки, у мужиков грудь рассматривать.

– Напрасно, – заверил его Мельников с таким видом, что Каширин понял: большая часть его жизни пошла псу под хвост. – Вот ты помнишь известные классические стихи – «Не бывать тебе живым, со снегу не встать…»

– «Двадцать восемь штыковых, огнестрельных пять», – продолжил Каширин. – Ну и что?

– Огнестрельных нет, врать не буду, – сказал Мельников, – а вот штыковых, точнее, ножевых – девятнадцать. Несовместимых с жизнью. И если ты мне объяснишь, откуда берутся такие сектанты, которые с подобными ранениями выздоравливают и ходят по улице, то вся совейцкая медицина в моём лице тебе будет крайне благодарна. А пациент жив. И даже шрамов не чешет.

Новость, конечно, была интересной, но не шокирующей. Каширин посмотрел на мутные подонки в стаканчике и поставил его на подоконник.

– Всякое бывает, – сказал он. – Вон в войну люди с пробитым сердцем до окопа доходили.

Мельников полез за новой сигаретой.

– Я не видел, куда они доходили, а у пациента сердце пробито, судя по шрамам, в трёх местах. Печень пострадала, почки. Левое лёгкое тоже легко не отделалось, – он усмехнулся неожиданному каламбуру. – Так что он просто не может быть жив, таких не успевают спасти. А ведь живой, хороняка! На работу ходил?