«И что же ты, Газоян, напился, как свинья?»

«Так точно, напился», – отвечал Эдуард, глядя в пустоту.

«А потом пошёл провожать бабу?»

«Никак нет, господин майор, барышню». Терран ткнул его стеком в грудь.

«Даже так! Барышню! Слышите, вы, выкидыши природы, – обратился он к строю, – он пошёл с барышней. И что потом, Газоян?»

«Было скользко, господин майор, и я упал», – сказал Эдуард, желая провалиться куда-нибудь на экватор.

«Упал! Он упал! И уронил честь Гвардии, ибо что?»

«Гвардеец падает только мёртвым!» – рявкнули сорок глоток курса, и Эдуарду захотелось плакать.

– Всё в порядке? – спросила Ив.

Сергей завозился в кровати и перевернулся к Лене. До этого он демонстративно храпел, а теперь смотрел сердито и обиженно.

– Лён, два часа ночи. Я спать хочу вообще-то.

– Спи, – Лена улыбнулась и попыталась его поцеловать, но он отстранился. Ну да, Сергей не любил спать при свете, и даже слабенький ночник с Лениной стороны кровати его раздражал и лишал покоя.

– Ленка, блин! Ты с этой макулатурой весь вечер возишься! – брезгливо фыркнул он, будто Лена возилась в мусорном ящике.

– Серёж, это не макулатура, а черновики Божанского, – заметила она. – И между прочим, я ему многим обязана. И между прочим, если я всё разберу и подготовлю к печати, то издательство мне заплатит. И между прочим, немало.

О том, что они уже два месяца живут за счёт её зарплаты в «А-принте», Лена предпочла промолчать: не стоит наступать на больную мозоль, да к тому же тогда и скандала до утра не избежать. Сергей был отличным парнем, но поиски работы его успели измотать, и потому малейшей искры было достаточно для того, чтобы прозвучал взрыв.

– Ладно, – сказала Лена и улыбнулась так ласково, как только могла. – Спим.

Она отложила листки на тумбочку, щёлкнула кнопкой ночника и снова потянулась к Сергею – и на сей раз он не отстранился от поцелуя.

Артур Андреевич Божанский был легендой литературы. С семидесятых его читали все, и это не было журналистской метафорой: в романах и повестях Божанского был и лихо закрученный сюжет, и правильный русский язык, и искромётный юмор, и проблемы, действительно волновавшие каждого. «Материк Альбы» получил несколько престижных премий в области детской литературы, и был включён в школьную программу, «Арфу под яблоней» несколько раз экранизировали и у нас и на Западе, причём фильм принёс создателям «Оскара», а «Мальчик и рай» был любимой книгой Лены Княжичевой: на двенадцать лет мама подарила ей этот роман о Корчаке, и Лена пережила подлинный эмоциональный прорыв: её словно вынули из кокона, и она, посмотрев вокруг обновлённым зрением, увидела и жизнь, и любовь, и одиночество, и творение, и жертву.

С двенадцати она начала писать сама – рассказы, стихи, какие-то бытописательские заметки, писала почти постоянно' это было для неё сродни дыханию. Отец, глядя на кипу бумаг и тетрадей на столе, скептически ухмылялся: дескать, незачем тратить время на писанину, поучилась бы лучше стряпать да шить, а вот мама была не столь прямолинейна и отвела дочь в детскую библиотеку, где располагался литературный кружок. И если «Мальчик и рай» пробудил её ото сна, то занятия в кружке дали направление и отточили мастерство: статьи Лены стали появляться в детских газетах и журналах, а когда ей исполнилось семнадцать, то рассказ «Крестоносцы» опубликовали в «Юности», и судьба Лены была прописана окончательно: в литературу и только туда!

Однако, закончив Литинститут, она с удивлением обнаружила, что рынок перенасыщен молодыми и талантливыми, стать постоянным автором толстых журналов примерно так же легко, как слетать в космос на пинке, а в издательствах к ней относятся не слишком благосклонно. Писать с псевдоэлитной заумью ни о чём она не умела, кропать погонные метры текста про драконов и баронов на потребу массовой незатейливой публике не хотела, а кушать было надо – так Лена оказалась на должности корректора в «А-Принте», где тратила зрение на вычитку рукописей, а силы души – на язвительность по поводу хлыщеватых авторов, которым романы-опупеи про драконов и баронов приносили многотысячные тиражи и многотысячные же гонорары. Чем бы всё закончилось, предсказать нетрудно: Лена бы превратилась в ворчливую и всем недовольную старую деву, однако её судьба снова сделала поворот.

В «А-Принт» пришёл Божанский.

Раньше он сотрудничал с крупнейшим российским издательством «Книгомир», но отчего-то не поладил с новым владельцем – вероятнее всего, из-за гонораров и прав, пресса смущённо именовала разрыв Божанского и издательства «конфликтом интересов»; как бы то ни было, но в один прекрасный день Божанский – огромный, седой, громогласный – возник на пороге «А-Принта» и поинтересовался с места в карьер:

– А можно у вас роман напечатать?

Говорят, генерального от счастья едва не приобнял брат Кондрат – конечно, не каждый день среднее издательство вытягивает такой билет, как сам Артур Божанский. Живой классик получил все мыслимые и немыслимые условия договора – издание полного собрания в нескольких видах, подарочные варианты, избранное, и в качестве бонуса – ежеквартальный журнал под патронажем легенды. Именно туда, дрожа и робея, Лена отнесла свою повесть «Чудотворная».

И повесть Божанскому очень понравилась. Настолько, что карьера Лены сделала рывок из корректорской в отдел развития: редактор счёл, что перспективному автору престижного журнала негоже ломать глаза над чужой графоманией, и Лена стала менеджером по продвижению, начала носить чёрные юбки-карандаши и лодочки на высоченных каблуках, и хотя иной раз сама не могла объяснить, чем занимается, но её деятельность была намного ближе к литературе, чем раньше. Божанский здоровался с ней в коридорах, несколько раз они вместе обедали, и очередной рассказ Лены вышел в «Яблочной Арфе» в разделе «Постоянные авторы».

А потом…

Всё случилось на выходных. Лена с Сергеем валялись на диване, спасаясь от безумной жары 2010 в кондиционированном раю квартиры, и смотрели новости, когда на экране вдруг выплыл портрет Божанского, и изящная дикторша произнесла:

– Только что к нам поступила информация о том, что скоропостижно скончался известный писатель Артур Божанский.

Далее пошло перечисление титулов, регалий и самых знаменитых произведений, а Лена некоторое время молчала и слова не могла произнести. В свои шестьдесят пять Божанский отличался крепким здоровьем, аномальную жару, что подкашивала молодых, переносил со спокойным безразличием («Это вы ещё в Ташкенте не были, а я там и детство, и юность провёл»), да что там – Лена вообще не могла представить его мёртвым. Ещё вчера энергичный классик сообщил редактору о том, что через два месяца закончит роман, и это будет бомба. Всё это никак не вязалось со смертью, с подчёркнуто печальным голосом дикторши, с траурной лентой на портрете. Этого не могло быть.

И это было.

– Княжичева, ты же умная баба, – Кириленко сделал очередную затяжку и выпустил в потолок струю дыма. Куча окурков в пепельнице живо напоминала гору черепов на великом полотне. – Ты ведь умная баба?

Лена никогда не спорила с начальством, тем более в вопросах положительной оценки собственных способностей.

– Да, – сказала она и повторила: – Да, я умная баба.

– Тогда что тебе непонятно, раз ты такая умная?

– Почему я? – спросила Лена. Кириленко закатил глаза. Весь его вид говорил о том, насколько он не любит, когда его приказы обсуждаются, а не выполняются тройным аллюром, переходящим в галоп.

Редактор любил конный спорт. Сравнения шли из этой области.

– Видишь ли, ты общалась с Божанским. Он тебя отличал, причём в хорошем смысле. У тебя есть несомненный талант, тебя можно назвать его ученицей, ты была постоянным автором журнала…

– Почему «была»? – нахмурилась Лена.

– «Будешь ли» зависит от того, насколько хорошо ты всё сделаешь, – ответил Кириленко, как отрезал. – А ещё ты умная баба. И неболтливая. И это, наверное, главное.