– Что случилось, Риккардо? Что с тобой?

– Хм…

Даже в скудном свете раннего утра Донато увидел, что Риккардо сдвинул брови и у него на лбу появилась глубокая вертикальная складка.

– Если я чем-то могу помочь тебе, скажи. Ты знаешь, у меня много возможностей…

– Я знаю, – перебил его Риккардо, – дело в том, что… ну, как тебе сказать… тут такое дело, которое я никак не могу себе объяснить, и от этого я как больной. Я думаю об этом день и ночь.

Донато стало разбирать любопытство:

– Может быть, я могу это объяснить, если буду знать, о чем идет речь.

Риккардо молчал. Очевидно, он боролся с собой, думая, стоит ли рассказывать свою историю. Но поскольку он уже, как говорится, «слишком далеко высунулся из окна», Донато будет снова и снова доставать его своими вопросами и не оставит в покое.

Риккардо сел на камень, снял с плеча свое ружье и положил на землю рядом с собой. Донато сел рядом.

Небо становилось все светлее.

Наверное, это была самая длинная речь в жизни Риккардо. Он рассказал о своем зимнем постояльце из Германии, который жил в холодной, влажной комнате, изучал итальянский язык как одержимый, а над его кроватью висел портрет Софии, написанный маслом.

– Откуда он взял ее портрет, черт возьми? – спросил он и посмотрел на Донато. – Такого просто не может быть. Он случайно очутился здесь и при этом у него с собой был портрет моей дочери! Скажи-ка, разве тут не пахнет чертовщиной?!

Донато самодовольно усмехнулся. Он не видел во всем этом никакой проблемы.

– Порой происходит такое, чего быть не может, – ответил он. – А некоторые случайности бывают настолько глупыми, что их и придумать-то невозможно. И при этом они оказываются правдой. Я скажу тебе так: всему этому существует какое-то очень простое объяснение. Может быть, твой гость… Кстати, как его зовут?

– Йонатан.

– Так вот, скорее всего, этот Йонатан случайно увидел портрет в Ареццо на рынке антиквариата. Ему сразу бросилось в глаза сходство с Софией, и он его купил. Я бы на твоем месте вообще ни о чем не задумывался. Я когда-то на рынке увидел портрет женщины, которая как две капли воды была похожа на мою тещу.

– Ну? И что ты сделал?

– Я купил этот портрет и сжег. Еще чего не хватало – чтобы я вешал портрет тещи над своей кроватью! – расхохотался Донато.

– А зачем ты вообще покупал его?

– Потому что на первый взгляд мне очень понравилось это сходство. А на второй взгляд, уже дома, оно начало действовать мне на нервы. – Донато встал и дружески похлопал Риккардо по плечу. – Идем. Все в порядке. А почему ты просто не спросишь Йонатана, где он взял этот портрет?

– Он закрыл его тканью. Я ремонтировал краны, и ткань упала. Он не знает, что я видел портрет. Возможно, он разозлится, если узнает об этом, иначе бы он его не скрывал.

Донато кивнул.

– Тогда забудь обо всем этом. Важно то, что наконец-то у Софии есть друг. Ничего лучше для нее и быть не может, правда?

– Да, ничего лучшего с ней случиться не может.

Риккардо повторил его слова, но сам далеко не был убежденным в этом. Донато немного успокоил его, однако сомнения остались.

Сразу же после Рождества выпал снег.

В обед еще ничего не предвещало этого. Небо было слегка затянуто облаками, и казалось, что в любой момент выглянет солнце. Однако на улице значительно похолодало.

Йонатан зашел в кухню. София стояла возле мойки и мыла посуду после обеда. Она делала это медленно и аккуратно, проводя рукой по каждой тарелке до тех пор, пока не чувствовала ни малейшего сопротивления на поверхности, а значит, тарелка была чистой. И она очень редко ошибалась.

С тех пор как Йонатан стал частым гостем в кухне семьи Валентини, она стала мыть посуду очень тщательно. Ей было неприятно, что сковородки, которые висели на стене за плитой, были липкими от жира. Она чувствовала запах плесени на варенье и на pecorino.

Она работала на ощупь, принюхиваясь, и постепенно, хотя и медленно, навела в кухне порядок. Но это было делом трудным и заняло много времени.

– Поедешь со мной? – спросил Йонатан. – Я собираюсь в Сиену.

Ее лицо просияло.

– Да, с удовольствием! Тебе там что-то нужно?

– Ничего определенного. Мне просто захотелось немножко прогуляться, а заодно купить кое-что для тебя. Что-нибудь красивое из одежды. У тебя только дешевые вещи с базара, а мы, может быть, найдем там что-нибудь особенное.

– О…

София не знала, как реагировать на его слова, и смущенно стояла перед Йонатаном, как маленькая девочка. Через двадцать минут они отправились.

– Пахнет снегом, – сказала София, когда они ехали по аллее кипарисов.

– Ты помнишь, как бывает, когда идет снег?

– Да, – сказала она, – да, помню немного. Но гораздо лучше я помню, как пахнет снег и как тихо становится, когда он покрывает все. Тогда наступает тишина. Ни одна птица не поет, лес капитулирует. Двигатели машин мурлычут тише, потому что никто не ездит быстро, и больше нет шума, когда воздух как будто лопается между шинами и асфальтом. Потому что воздух успевает уйти через легкий снег.

– Я этого и не знал.

– Да, так оно и есть.

– А что тебе приходит в голову, когда ты думаешь о снеге?

– Ничего. Я думаю о белой мягкой ткани, которая останавливает время, заглушает шум и суету. А потом я слышу гортанные песни инуитов и печальную музыку аккордеона, нижу орлов, парящих над заснеженными горами, и слышу, как воют волки. Это все бывает не в этой стране, а там, далеко, наверху, на севере, где я никогда не побываю.

– Может быть, я однажды повезу тебя туда.

София улыбнулась. Когда Йонатан свернул на асфальтовую дорогу возле Сан Гусме, она тихо сказала:

– Я влюбилась в тебя, Йонатан.

Он ничего не ответил, только сжал ее руку.

Два дня назад он позвонил в банк и узнал, что на его счет поступили пятьсот евро, которые перевела Яна. Его первой мыслью было вернуться за итальянскими сказками, напечатанными для слепых, и сцепив зубы заплатить за них двести семьдесят евро, но потом он передумал. Красивое платье – это, конечно, идея получше.

Полтора часа Йонатан ходил с Софией из магазина в магазин, но не нашел ничего, что ему понравилось бы.

Незадолго до того, как София решила объявить забастовку, потому что устала и у нее уже не было желания еще куда-то идти, Йонатан увидел брючный костюм, который понравился ему с первого взгляда. Он был серо-голубого цвета, с отливом, с зауженными брюками.

– Надень, пожалуйста, этот костюм, – сказал он, – он чудесный.

София ощупала материю.

– Что это такое? Шелк?

– Восемьдесят процентов хлопка и двадцать шелка. Пожалуйста, примерь его!

Он провел ее в примерочную и задернул занавеску.

Когда София вышла оттуда, у Йонатана перехватило дыхание. Именно так она и выглядела. Именно так.

Ему пришлось сесть, потому что закружилась голова. Похожий костюм был на Жизель в день его рождения. Тысячи раз он желал, чтобы время повернуло вспять, чтобы не случилось ничего из того, что произошло, и чтобы он смог с ней потанцевать. Танец с дочерью-красавицей в день рождения.

И тут же в памяти всплыла картина из патологоанатомического отделения. Ее еще не вскрывали, она все еще лежала в своем серебристом брючном костюме на таком же серебристом столе. Он ожидал, что она будет голой, прикрытой лишь белой простыней, но она выглядела так, словно спала и в любой момент могла открыть глаза, улыбнуться, подняться и поехать с ним домой. Вот только если бы не было крови… Засохшей крови у нее в ухе и в ноздрях, полотенца на изувеченном лице и слипшихся волос, которые стали такими же жесткими, как и все ее мертвое тело.

К ним подошла продавщица.

– Брючный костюм очень подходит вашей дочери.

Йонатан вздрогнул и вернулся от воспоминаний к действительности.

– Хорошо, – сказал он и улыбнулся, – значит, я его покупаю. – И попросил Софию: – Пожалуйста, не переодевайся.