Дедушка, идет кто-то! Кто это? Ай, матушки родимые! Кто это?

Идет, так идет. Чего ж ты? Мать, я чай, идет.

Анютка!

(Анютка притворяется, что спит.)

Чего?

Что свет-то жжете? Мы в холодной ляжем.

Да вот только убрался. Я потушу.

Как надо, его никак и не найдешь.

Да ты чего ищешь-то?

Крест ищу. Окрестить надо. Помилуй Бог, помрет! Некрещеный-то! Грех, ведь!

А то как же, известно, порядок надо... Что, нашла?

Нашла.

(Уходит.)

То-то, а то бы я свой дал. О, Господи!

О-о, дедушка! Не засыпай ты, Христа ради. Страшно как!

Да чего страшно-то?

Помрет, должно, робеночек-то? У тетки Арины так же бабка окрестила, — он и помер.

Помрет — похоронят.

Да, может, он бы и не помер, да бабка Матрена тут. Ведь я слышала, что бабка-то говорила, однова дыхнуть, слышала.

Чего слышала? Спи, говорю. Закройся с головой, да и всё.

А кабы жив был, я б его няньчила.

О, Господи!

Куды ж они его денут?

Туда и денут, куда надо. Не твоя печаль. Спи, говорю. Вот мать придет — она тебя!

(Молчание.)

Дедушка! А ту девчонку, ты сказывал, ведь не убили же?

Про ту-то? О, та девчонка в дело вышла.

Как ты, дедушка, сказывал, нашли-то ее?

Да так и нашли.

Да где ж нашли? Ты скажи.

В ихнем доме и нашли. Пришли в деревню, стали солдаты шарить по домам, глядь — эта самая девчонка на пузе лежит. Хотели ее пришибить. Да так мне скучно стало, взял я ее на руки. Так ведь не дается. Отяжелела, как пять пудов в ней сделалось; а руками цапается за что попало, не отдерешь никак. Ну, взял я ее, да по головке, по головке. А шаршавая, как еж. Гладить, гладить — затихла. Помочил сухарика, дал ей. Поняла-таки. Погрызла. Что с ней делать? Взяли ее. Взяли, стали кормить да кормить, да так привыкла, с собой в поход взяли, так с нами и шла. Хороша девчонка была.

Что ж, а некрещеная?

А кто е знает. Сказывали, что не вполне. Потому народ ненашенский.

Из немцов?

Эка ты: из немцов. Не из немцов, а азиаты. Они всё равно как жиды, а не жиды тоже. Из поляков, а азиаты. Крудлы, круглы прозвище им. Да уж забыл я. Девчонку-то мы Сашкой прозвали. Сашка, а хороша была. Ведь вот всё забыл, а на девчонку, в рот ей ситного пирога с горохом, как сейчас гляжу. Только и помню из службы из всей. Как пороли, помню, да вот девчонка в памяти. Повиснет, бывало, на шее, и несешь ее. Такая девчонка была, что надо лучше, да некуда. Отдали потом. Ротного жена в дочери взяла. И в дело вышла. Жалели как солдаты!

А вот, дедушка, тоже батя, я помню, как помирал. Ты еще не жил у нас. Так он позвал Микиту, да и говорит: прости меня, говорит, Микита... а сам заплакал.

(Вздыхает.)

А вот то-то и оно-то...

Дедушка, а дедушка. Вот опять шумят чтой-то в погребе. Ай, матушки, сестрицы-голубушки! Ох, дедушка, сделают они что над ним. Загубят они его. Махонький ведь он... О-о!

(Закрывается с головой и плачет.)

И впрямь что-то пакостят, дуй их горой. А пакостницы же бабы эти! Мужиков похвалить нельзя, а уж бабы... Эти как звери лесные. Ничего не боятся.

Дедушка, а дедушка!

Ну, чего еще?

Намедни прохожий ночевал, сказывал, что младенец помрет, — его душка прямо на небу пойдет. Правда это?

Кто е знает, должно так. А что?

Да хоть бы и я померла.

(Хнычет.)

Помрешь, из счета вон.

До 10 годов всё младенец, душа к Богу, може, еще пойдет, а то ведь изгадишься.

Еще как изгадишься-то! Вашей сестре как не изгадиться? Кто вас учит? Чего ты увидишь? Чего услышишь? Только гнусность одну. Я хоть немного учен, а кое-что да знаю. Не твердо, а всё не как деревенска баба. Деревенска баба что? Слякоть одна. Вашей сестры в России большие миллионы, а все как кроты слепые, — ничего не знаете. Как коровью смерть опахивать, привороты всякие, да как под насест ребят носить к курам — это знают.

Мамушка и то носила.

А то-то и оно-то. Миллионов сколько баб вас да девок, а все как звери лесные. Как выросла, так и помрет. Ничего не видала, ничего не слыхала. Мужик — тот хоть в кабаке, а то и в зáмке, случаем, али в солдатстве, как я, узнает кое-что. А баба что? Она не то что про Бога, она и про пятницу-то не знает толком какая такая. Пятница, пятница, а спроси какая, она и не знает. Так, как щенята слепые ползают, головами в навоз тычатся. Только и знают песни свои дурацкие: го-го, го-го. А что го-го, сами не знают...

А я, дедушка, Вотчу до половины знаю.

Знаешь ты много! Да и спросить с вас тоже нельзя. Кто вас учит? Только пьяный мужик когда вожжами поучит. Только ученья. Уж и не знаю, кто за вас отвечать будет. За рекрутов так с дядьки или с старшого спросят. А за вашу сестру и спросить не с кого. Так, беспастушная скотина, озорная самая, бабы эти. Самое глупое ваше сословие. Пустое самое ваше сословие.

А как же быть-то?

А так и быть. Завернись с головой да и спи. О, Господи!

Дедушка! Кричит кто-то, не путем кто-то! Ей-Богу, право, кричит. Дедушка, милый, сюда идет.

Говорю, с головой укройся.