— Я? Тебя? Не помню такого. А вот как ты меня уговаривала жениться никогда не забуду. — Моторин нагннулся, поднял с пола носки, сел на табуретку и, обуваясь, продолжал подшучивать над женой: — Никогда не забуду твои слова: «Ты, Никиточка, не бросай меня, женись… А уж я тебя за это всю жизнь на руках таскать буду…» Говорила так, а сама все ладошкой по макушке меня поглаживала…

— Я тебя сейчас поглажу по макушке… кастрюлей чтобы не болтал чего не надо. Никиточка!

— Вот-вот, это ты можешь. Наобещала мне в девках златые горы, а сама сюрприз за сюрпризом делаешь.

— Небось, и у тебя сюрпризов хватает. Это надо же придумать: я родила Алешку!..

— Не хорохорься, старая. Тверди везде, как я велел. Интересы семьи того требуют.

Раздав утром сбрую, Никита Моторин пошел домой завтракать. Анисья купила в магазине блинную муку, и ей не терпелось накормить мужа горячими блинами. Поэтому она велела ему сегодня долго не задерживаться на колхозном дворе. И Никита спешил к блинам. Повстречал тракториста Свистунова. Тот, улыбаясь, протянул руку:

— Привет сбруйщику.

— Привет… от старых щиблет, — ответил Никита, пожимая ладонь тракториста. — Какие новости на планете?

— Новостей много. — Свистунов кашлянул, продолжая улыбаться, достал из кармана пачку папирос. — Новые паспорта скоро всем будут давать. Не слыхал? Ты ж у нас всегда в курсе новостей.

— Читал в газете про это, давно еще. Только нашему брату-колхознику паспорта ни к чему — ни новые, ни старые.

— Нам с тобой ни к чему, а вот, скажем, сыну твоему, Алешке… — Свистунов сделал паузу, затянулся дымом папиросы. — Сыну твоему… — Он опять сделал паузу. — Сыну потребуется паспорт, если учиться куда-нибудь поедет.

— Не если, а точно поедет, — сказал Моторин, сделав вид, что не заметил насмешки. — Ладно, некогда мне, пошел я.

Никита понимал: каждому взрослому ясно, что в таком возрасте, как они с Анисьей, не рожают. Но сам он уже настолько свыкся со своим враньем, что начал принимать его за чистую правду. Пусть посмеиваются пока над ним односельчане, свыкнутся и они с его выдумкой, постепенно, с годами. Никита в этом уверен.

— Мука отличная, — встретила дома Анисья мужа. — Блины прямо без подмаза сл сковороды снимаются. Садись

Моторин налил в кружку кислого молока, придвинул к себе тарелку с блином, разорвал его пополам, свернул половину трубочкой и, макнув ее в кислое молоко, отправил в рот.

М-м-м… Вкуснятина — промычал. Никита, жуя блин. — Давн не едал таких.

Анисья убавила огонь в керосинке, почерпнула ковшиком тесто из кастрюли, вылила на сковородку. Тесто зашипело, растекаясь по дну.

— А ты никаких изменений не замечаешь? — улыбчиво прищурилась жена.

Моторин осмотрел кухню.

— Стены побелила. — Он покачал головой. — И когда только успела… Но что-то плоховато у тебя получилось, неровно, полосы кругом…

Улыбка с лица Анисьи пропала.

— Где же полосы-то? Где?

— А ты не видишь? Вон они.

Анисья сняла со сковородки блин, налила другой.

— Значит, плохо я побелила? — спросила она, и ноздри ее стали вздрагивать.

— Нельзя сказать, что плохо, но неважно, — ответил Никита, не заметив вздрагивание ноздрей супруги. — Я не знаю, зачем ты вообще затеялась белить. Было хорошо, а ты…

Договорить Моторин не успел. На стол рядом с блином упала тряпка, брошенная Анисьей. Этой тряпкой она поддерживала сковородку, когда снимала блин.

— На! Пеки сам! Черт! Нет чтобы похвалить, а он, деревяшка неблагодарная… Плоховато ему! Неровно! Полосы! Много ты понимаешь, сапун простодырый… Мотаня чертов… Пеки сам, не нужен ты мне!

Она кинула на стол нож, которым поддевала блин, и быстро вышла из ухни. Моторин несколько секунд сидел в оцепенении, потом встал, снял румяный блин, зачерпнул ковшиком из кастрюли теста и вылил на сковородку.

— Не ходи, Лариса, не ходи. Пусть сам стряпает, — донесся до него из комнаты голос жены. — Нечего его баловать.

— Ну и не ходите, без вас обойдусь, — тихо проговорил Никита, добавляя себе в кружку кислого молока.

Блины пеклись быстро, снимались со сковородки хорошо. Моторин еле успевал их есть. Только управится с одним, а там уже другой поджарился. Никита почувствовал, что наедается. И тут в кухню вошла нахмуренная Анисья. Она глянула в кастрюлю и всплеснула руками:

— Ба-атюшки! Всю кастрюлю смолотил! Куда только и уместилось столько!

— Туда, — буркнул Моторин, кивнув на свой живот. — Ты что же, думала я шутить за стол сел? Нет, дорогуша, я есть сел, а не шутить. Ограничивать себя не собираюсь!

— Ну все, Лариса, наелись мы с тобой! — крикнула Анисья дочери. — Жених-то наш всю кастрюлю смолотил! Нарочно упирался, чтобы нам не досталось.

— Я думал, вы поели, — оправдывался Никита. — Предупреждать надо. Разведи еще блинов. Долго, что ли? Давай помогу.

— Иди уж отсюда, — сказала Анисья, доставая из буфета муку. — Натрескался и уходи, не путайся под ногами.

В кухню вошла дочь.

— Лариса, ты вот что… езжай в город, — заговорил Моторин. — Устроишься там на завод, будешь работать, встретишь человека, замуж за него выйдешь. А мы с матерью сами Алешку воспитаем. Не внуком его будем считать, а сыном.

— Не беспокойтесь вы обо мне. Не хочу я в город. В своей деревне буду жить.

— Дурочка. Тут сроду замуж не выйдешь.

— Не нужен мне никто.

— И отец Алешке не нужен?

Лариса прикусила губу, помолчала, потом тихо сказала:

— Ни за кого замуж не пойду, кроме Алешкиного отца. А ему нельзя жениться… Хватит об этом, папа.

Моторин вздохнул, ушел в сенцы.

«А ему нельзя жениться…» — вертелись в его мыслях слова дочери. Кому же это в Оторвановке нельзя жениться? Парню любому можно. Знамо дело, женатому нельзя… Как ни крутись, как ни отнекивайся, а выходит, что отец Алешки — Сергей Пахарев… Никита много раз наблюдал за дочерью по утрам. И всегда она показывала маленького в окно. А напротив дома Никиты в это время оказывался Сергей Пахарев — шел на работу. Лариса еле заметно приветственно помахивала рукой… Все совпадает Жена Пахарева больна — раз. Через окно спидания устраивают — два. «А ему нельзя жениться..> — три. Дела а! При живой жене… Хорошо хоть не в открытую любятся. Каково было бы жене Сергея, если бы знала. Ну и случай! Не знаешь, кого обвинить…

Моторин опять вздохнул, вышел с граблями в палисадник вычесал ими мусор из муравы, сел, закурил.

Мысли о дочери отошли. Тихо. Воздух свежий. Его еще не успели запылить машины и телеги. Утро виделось Моторину крепкой, здоровой дивчиной. Просыпалась дивчина-утро, медленно вставала, томно потягивалась, ласково оглаживала себя и шла не спеша, распустив светлые волосы, шла навстречу солнцу, жмурилась от его яркости, заслоняясь рукой, улыбалась, нехотя расставаясь с сонливостью. Милое такое это погожее утро-дивчина и до удивительности похоже на Анисью в молодости…

Есть еще бодрость в Никите! Есть еще в нем силушка!

Моторин потянулся, подрагивая ноздрями, потушил окурок, но в траву его не бросил, отнес в кадушку с водой.

В палисаднике копались разноцветные куры — одни, без петуха. Несколько дней назад Петька околел. И с чего ему подеялось? Пес его знает. На соседских петухов плохая надежда — не несутся куры как следует. Ходят, копаются, а про ухажера ни гу-гу. Лишнего петуха в Оторвановке не скоро найдешь. Батюня обещал достать, но теперь что-то помалкивает. Нахвалился, наверно, по пьянке и забыл.

Моторин подошел ближе к курам и, намереваясь прогнать их за ограду соседа, где важно расхаживал рыжий петух, тихонько прошипел:

— Кишь. Кишь отсюда. Вон какой красавец ходит а вы зеваете…

На дороге загромыхала телега.

Никита выглянул из палисадника и увидел молоковоза Батюню. За телегой бежала детвора. Молоковоз пугнул ее кнутом, и она отстала. „Кажись, ко мне поворачивает“, — подумал Моторин и прошел на крыльцо, сел на скамейку.