Шестнадцатаго Апр

ѣ

ля я первый разъ вошелъ въ университетскую экзаменную залу. На мн

ѣ

были чорныя узенькія брюки со штрипками, лаковые сапоги, атласная жилетка и бывшій Володинъ синій фракъ съ бронзовыми пуговицами. Признаюсь, наружность моя больше всего меня занимала: была одна кривая складка на панталонахъ около сапогъ и оторванная запонка на рубашк

ѣ

, которая меня ужасно мучила. Только верхнія части ногъ до кол

ѣ

нъ я находилъ красивыми и любовался ими.

Первое чувство мое было — входя въ большую, св

ѣ

тлую наполненную народомъ залу — разочарованіе въ надежд

ѣ

обратить на себя общее вниманіе. Я почувствовалъ себя такимъ ничтожнымъ червякомъ въ сравненіи съ важными профессорами, сид

ѣ

вшими подъ портретомъ Г[осударя] и красивыми м[олодыми] л[юдьми], ожидавшими очередь экзамена.

<Я даже съ большимъ удовольствіемъ зам

ѣ

тилъ однаго — должно быть, семинариста — съ всклокоченными волосами, отвисшей губой, въ панталонахъ безъ штрипокъ и безъ б

ѣ

лья и съ обгрызанными до заусенцовъ ногтями. Мн

ѣ

пріятно было уб

ѣ

диться, что онъ уже нав

ѣ

рное хуже меня, а несмотря на то, самоув

ѣ

ренно ступая стоптанными сапогами по паркету залу, гордо выступилъ впередъ экзаменоваться при вызов

ѣ

«Ам

ѳ

итеатровъ!»>

Тутъ было 3 рода экзаминующихся. Одни, такіе же, какъ я, въ полуфрачкахъ съ гувернёрами. Это были самые робкіе, сид

ѣ

ли молча и не раскрывая книгъ, на скамейкахъ и съ уваженіемъ, почти трепетомъ смотр

ѣ

ли на профессоровъ, находившихся въ противуположномъ углу залы. Потомъ 2-ой сортъ были молодые люди большей частью въ гимназическихъ мундирахъ безъ гувернёровъ. Эти были постарше насъ, но хуже од

ѣ

ты, за то чрезвычайно развязны. Они говорили между собой довольно громко, по имени и отчеству называли профессоровъ, тутъ же готовили вопросы, передавали другъ другу тетрадки, шагали черезъ скамейки и

ѣ

ли пирожки. И, наконец, 3-й сортъ, которыхъ было однако немного, были совс

ѣ

мъ старые. Одинъ изъ нихъ бл

ѣ

дный, худой, сид

ѣ

лъ противъ меня и, облокотивъ голову на об

ѣ

руки, все читалъ какія-то тетрадки, написанныя чрезвычайно мелко, и не говорилъ ни съ к

ѣ

мъ. Когда профессоръ назвалъ «Ардани»,¹³¹ онъ вышелъ, спокойно подошелъ къ столу, не взявъ, сталъ отв

ѣ

чать. Онъ говорилъ тихо, такъ что мн

ѣ

не слышно было, что онъ говорилъ, но по одушевленію профессоровъ я вид

ѣ

лъ, что отлично.

— «Ну сколько?» спросилъ его другой старый.

— «Не знаю», отв

ѣ

чалъ онъ, собралъ свои тетрадки, акуратно завернулъ и вышелъ. Потомъ я узналъ, что это онъ былъ фортепіянный мастеръ и чрезвычайно ученъ [?].

Остальные же старые были престранные, и вс

ѣ

не выдержали экзамена. Одинъ изъ нихъ въ оливковомъ фрак

ѣ

, въ синемъ атласномъ галстук

ѣ

, съ рыжими волосами на горл

ѣ

, выходилъ вм

ѣ

ст

ѣ

со мной.

— «Иконинъ и Иртеньевъ», провозгласилъ кто-то около столовъ. — «Кто Иртеньевъ?» заговорили вс

ѣ

. — «Иконинъ где?»

— «À vous»,¹³² — сказалъ St.-Jérôme.

Я одернулъ фрачекъ, поправилъ штрипку и съ замираніемъ сердца выл

ѣ

зъ изъ-за скамеекъ. —

Три профессора, одинъ молодой и 2 старыхъ, сид

ѣ

ли около стола, къ которому я подошелъ всл

ѣ

дъ за старымъ съ рыжими волосами на горл

ѣ

. На поклонъ нашъ никто не отв

ѣ

чалъ изъ нихъ, одинъ только старый въ очкахъ въ вид

ѣ

поклона строго посмотр

ѣ

лъ на насъ сверхъ очковъ и указалъ на билеты. Старый съ рыжими волосами на горл

ѣ

Иконинъ на скамейкахъ былъ чрезвычайно храбръ, см

ѣ

ялся, разстегивалъ жилетъ, трунилъ надъ профессорами, теперь вдругъ какъ-будто замеръ и сд

ѣ

лалъ такое испуганное лицо, что мн

ѣ

и страшно и см

ѣ

шно стало, и долго не бралъ билета.

— «Возьмите билетъ», сказалъ добродушно старичокъ въ очкахъ. «Вы Иконинъ?»

— «Я-съ...»

Профессоръ смотр

ѣ

лъ въ тетрадь.

— «Какой у васъ?» прошепталъ мн

ѣ

Иконинъ, показывая свой билетъ, на которомъ стояло: «Уд

ѣ

лы Іоанна III».

— «Хотите м

ѣ

няться?» отв

ѣ

чалъ я, разсчитывая особенно щегольнуть труднымъ билетомъ.

— «Н

ѣ

тъ, ужъ все равно», сказалъ онъ. И это было посл

ѣ

днее слово, которое онъ произнесъ во все продолженіе экзамена. Профессоръ смотр

ѣ

лъ на него и сквозь очки и черезъ очки и безъ очковъ, которые онъ снималъ и медленно вытиралъ кл

ѣ

тчатымъ платкомъ. Другіе 2 профессора тоже смотр

ѣ

ли на него какъ-то особенно непріятно, пристально, снизу и поднявъ брови. Старый молчалъ минутъ 5, потомъ, сд

ѣ

лавъ ужасно кислое лицо, положилъ билетъ и ушелъ. Но, отходя отъ стола, онъ сквозь слезы улыбнулся мн

ѣ

, какъ будто говоря: «каково хватилъ».

Посл

ѣ

его ухода профессора н

ѣ

сколько минутъ говорили между собой, какъ будто не зам

ѣ

чая моего присутствія. Я уб

ѣ

жденъ былъ, что ихъ чрезвычайно занимаетъ, выдержу ли я хорошо экзаменъ, или н

ѣ

тъ, но что они такъ, только для важности, притворялись, что имъ все равно. Когда профессоръ равнодушно обратился ко мн

ѣ

, я замялся и началъ робко, но потомъ пошло легче и легче и, такъ какъ я зналъ хорошо, то кончилъ съ чувствомъ самодовольствія и даже предложилъ, не угодно ли профессору, я отв

ѣ

чу еще на вопросъ уд

ѣ

ловъ. Но старичокъ сказалъ: «довольно съ, очень хорошо» и въ вид

ѣ

поклона снова посмотр

ѣ

лъ на меня черезъ очки. — Я вернулся къ скамейкамъ. Меня уже поздравляли. Гимназисты подсмотр

ѣ

ли, что мн

ѣ

поставлено было 5. —

На сл

ѣ

дующій экзаменъ ужъ я прі

ѣ

халъ къ знакомымъ; товарищи экзаминующіеся здоровались со мной. — Старый съ волосами на горл

ѣ

какъ будто обрадовался мн

ѣ

и сказалъ, что онъ будетъ переэкзаменовываться, что профессоръ исторіи мерзавецъ и давно ужъ былъ золъ на него, за это и сбилъ его, но онъ поставитъ на своемъ». —

Былъ экзаменъ математики. — Это былъ мой любимый предметъ, и я зналъ его хорошо; но было 2 вопроса изъ алгебры, которые я не усп

ѣ

лъ пройти хорошенько. Это были — какъ теперь помню — вопросы теоріи сочетаній и биномъ Ньютона.— Передъ самымъ экзаменомъ, хоть и некогда сд

ѣ

лать что-нибудь, но я с

ѣ

лъ на заднюю лавку и просматривалъ книгу. —

— «Вотъ онъ, поди сюда, Нехлюдовъ», послышался за мной знакомый голосъ. Я обернулся. — Володя и Дмитрій шли между скамеекъ въ разстегнутыхъ и затасканныхъ сюртукахъ и громко говоря между собой. Сейчасъ видно были домашніе, да еще 2-го курса, ужъ однимъ своимъ видомъ и выражавшіе презр

ѣ

ніе къ нашему брату и оскорбляющіе насъ. —

— «Ну что? еще не экзаменовался?»

— «Н

ѣ

тъ».

— «Что это ты читаешь? спросилъ Володя, в

ѣ

рно не приготовилъ?». —

— «Да, 2 вопроса не совс

ѣ

мъ помню».

— «Какіе?»

— «Вотъ».

— «Да это пустяки», и Володя началъ объяснять, но такъ скоро, что я ничего не понялъ, да при томъ и самъ онъ, кажется, твердо не зналъ этаго. —

— «Н

ѣ

тъ, постой, Володя, дай, я ему объясню», сказалъ Дмитрій и с

ѣ

лъ подл

ѣ

меня. —

Удивительно было вліяніе на меня этаго челов

ѣ

ка: все, что онъ говорилъ, казалось мн

ѣ

такой непреложной истиной, что глубоко неизгладимо вр

ѣ

зывалось въ памяти. Я всю мою жизнь помнилъ эту теорію сочетаній и перем

ѣ

щеній, которую зд

ѣ

сь въ 1/4 часа онъ объяснилъ мн

ѣ

. — Но едва онъ усп

ѣ

лъ кончить, какъ St.-Jérôme сказалъ, что меня вызываютъ. Иконинъ вышелъ опять вм

ѣ

ст

ѣ

со мной. — Какой-то въ прыщахъ и съ ц

ѣ

почкой гимназистъ бойко выводилъ формулу, со стукомъ ломалъ м

ѣ

лъ о доску и все писалъ, хотя профессоръ уже сказалъ ему, «довольно» и вел

ѣ

лъ намъ взять билеты. Старый опять также остолбен

ѣ

лъ какъ и въ первый экзаменъ. «В

ѣ

дь попадаются же этакіе», сказалъ и опять показалъ мн

ѣ

свой билетъ и спросилъ, что мн

ѣ

досталось. Я посмотр

ѣ

лъ, и, о ужасъ, это былъ единственный билетъ, который я не зналъ — проклятый биномъ Ньютона.