Мы задними комнатами прошли в кабинет. Я сел за свой стол, а генерал в кресло у окна.

— Пригласите посетителя, — сказал он вошедшему дежурному.

Офицер открыл дверь и впустил из приемной человека.

— Извините, что явился без приглашения и оторвал вас от дела, — поклонившись нам, вежливо сказал вошедший, — но обстоятельства таковы, что я обязан был, несмотря на увечья, полученные от вашего пьяного солдата, сегодня же явиться сюда.

Я взглянул на генерала. Лицо его было непроницаемо. Он молча показал посетителю на стул.

Перед нами в почтительной позе стоял небольшого роста китаец с гоминдановским значком на груди, один глаз у него, очевидно, был подбит и тщательно забинтован. Он изящно поклонился и сел возле нас.

— Вы — господин Го Жу–цин? — спросил генерал.

— К вашим услугам! — садясь на стул, ответил гость.

— Черт побери этого сержанта, теперь я вижу, что он действительно был пьян, — обращаясь ко мне, сказал по–русски генерал. Потом, как бы спохватившись, он по–английски спросил китайца: — Вы говорите по–русски?

— К сожалению, нет, ваше превосходительство, только по–английски.

— Очень жаль! Я довольно прилично понимаю англичан, но говорю на их языке с трудом. Попрошу вас вести беседу с господином полковником, я же буду только задавать вопросы, — подбирая слова и слегка запинаясь, сказал генерал.

Даже я, хорошо знавший генерала, чуть было не поверил в его слабое знакомство с английским языком, так мастерски, неуверенно и затрудняясь, составил он свою фразу.

— Пожалуйста, пожалуйста! — прижимая руки к груди, согласился гость и, уже глядя на меня, начал свой рассказ.

— Позавчера утром, когда я готовился к приему записавшихся клиентов, в квартиру неожиданно зашел русский солдат, доложивший ведущему запись слуге, что ему нужно срочно поговорить со мной. Заметив, что солдат нетрезв и от него сильно пахнет вином, слуга попытался назначить посещение на следующий день… но пьяный стал шуметь, требовать немедленного сеанса. Мой слуга хотел урезонить его, но ваш солдат отшвырнул его к стене и ворвался в кабинет, где находился я. В эту минуту я готовил инструменты к сеансу, назначенному заранее двум знатным дамам. Когда я отказал солдату в приеме, он разъярился, изломал аппаратуру и, как видите, — посетитель грустно улыбнулся, показывая на забинтованную щеку, — избил и меня. Если бы не полиция, его буйство могло быть еще ужаснее.

— Спросите его, Александр Петрович, где происходило все это? — спросил генерал.

— На улице Шапура, сорок один, в квартире, которую я занимаю уже третий год, — печально сказал китаец. — А вот и копия полицейского протокола о дебоше, произведенном вашим солдатом у меня в квартире в доме сорок один по улице Шапура, — вынимая из кармана вчетверо сложенный лист, смиренно закончил Го Жу–цин.

Тут же находилась и копия объяснения полицейского Алекпера, служащего ажаном в участке № 7.

Полицейский показал, что два дня назад у него была свадьба, на которую он пригласил сержанта Сеоева, как своего старого кунака. Никого из посторонних не было, только родственники да его начальник, раис–назмие Камал–Хан Гейдари. Го Жу–цина, о котором рассказывает сержант, не было, да и не могло быть, так как ажан Алекпер с ним незнаком. Сержант Сеоев пил много вина и араки, быстро напился и пытался в пьяном виде изображать Го Жу–цина и его фокусы, говоря, что знает эти штуки не хуже самого китайца. Часа в три или в четыре ночи он вдруг решил идти на квартиру к фокуснику, и когда его хотели отговорить и уложить спать, он, человек огромной физической силы, раскидал всех и убежал из дома Алекпера. Что было дальше, он не знает. Правдивость показаний может подтвердить присутствовавший там раис–назмие.

Ниже шла приписка: «Показания ажана Алекпера подтверждаю».

— Та–ак–с! — просматривая документ, сказал генерал. — Все верно. А спросите его, Александр Петрович, как же он говорил с Сеоевым, если он знает только один английский язык.

— Нет, я отлично говорю и по–персидски, — деликатно улыбнулся китаец, когда я перевел ему вопрос генерала, — говоря же его превосходительству «только английский», я подразумевал европейские языки.

— Так–с! — снова удрученно повторил генерал. — Узнайте у него, Александр Петрович, чего же он хочет от нас?

— Возмещения материального убытка и, главное, мне сказали сегодня в полиции, что этот солдат наговорил бог знает чего обо мне… Вплоть до того, что я шпион и русский белогвардеец… В полиции сказали, что его превосходительство заинтересовались этим и запросили сведения обо мне.

— Ладно! — перебил его генерал. — Скажите ему, что возмещение убытков — чепуха. Пьяный солдат действовал по своему, бог его знает, какому поводу и отвечать за него мы не можем… Сержант будет строго наказан, и вопрос о нем закончен. О втором, прошу извинить нас, но я обязан был запросить полицию, так как возникли было такие подозрения… Сейчас же ясно, что все это вздор… Сегодня же приму меры к ликвидации моего запроса.

Китаец вежливо улыбнулся и, низко поклонившись, бесшумно выскользнул из кабинета.

— Проводили гостя? — спросил генерал вернувшегося дежурного офицера.

— Так точно!..

— Ну–с, каков негодяй ваш хваленый Сеоев! — как только мы остались одни, закричал генерал. — В какое положение он поставил меня перед этим паршивым фокусником! Я места себе не находил, слушая о безобразиях вашего любимца…

— Да кто же знал…

— Кто знал! Вы, вы должны были знать! Видите, что получается, когда командиры распускают солдат. — Он подошел к окну, побарабанил по стеклу пальцами и, словно немного успокоившись, сказал:

— Этот урок нам надо крепко–накрепко запомнить…

— Так как вы говорите, два очка не в мою пользу. — Он вдруг расхохотался. — Как раз в мою, именно в мою пользу… у меня сейчас с души спал груз, мне легко стало на сердце. Вы понимаете, что значит появление этого человека? — обхватив меня за плечи, спросил, сияя, генерал.

Мы стояли в саду, а из кустов торчала голова Сеоева, с удовольствием наблюдавшего за нами.

— Понимаю. Этот подставной Го Жу–цин заменяет настоящего, избитого этим дядей, — указал я на сержанта.

— Да, но настоящий Го Жу–цин именно этот… Им снята квартира, им официально приобретен патент на право сеансов и выступлений, он представляет из себя юридическое лицо в этой шайке, и, конечно, он и есть китаец Го Жу–цин, а тот, второй — Кожицин, или как там его еще зовут, тот — основное звено, прикрытое именем и документами этого. Вот почему он якобы переодевается во время своих сеансов в китайскую одежду и гримируется.

— Понятно, — сказал я.

Удивленный Сеоев, перестав ухмыляться, подошел ближе и застыл в позе жены библейского Лота.

— Но и это пустяки… Главное же заключается в том, что господин Сайкс убежден, что надул нас. Я больше всего боялся, что, напуганный разоблачением Сеоева, он прекратит свою игру… Но приход этого молодца говорит о том, что все идет как надо…

Наутро пришла срочная телеграмма.

Расшифровав ее, мы прочли:

«Вчера вечером патрулями, охраняющими железнодорожный участок сектора Миан–Кух–Ниала, были замечены трое неизвестных. Задержанные показали, что они крестьяне села Сиях–Руда и идут на заработки в Тегеран. Отпущенные после допроса удалились. Спустя час сорок минут невдалеке от тоннеля Фирузкух были обнаружены еще двое неизвестных, назвавшихся жителями Мазандеранского края. При обыске у них обнаружено ничего не было. Один из задержанных, хотя и хорошо изъясняющийся по–ирански, не похож на настоящего перса. Оба находились под караулом на посту 1–22. Среди ночи один из них, отпросившись на двор, при выходе из помещения набросился на сопровождавшего его караульного и, сбив его с ног ударом кулака, пытался бежать, но был убит дежурным Рудаковым. Спустя час одиннадцать минут возле станции Чанах был остановлен в 3–х километрах от тоннеля поезд № 101, на котором, согласно заявлению бригады, были замечены подозрительные лица. Эти люди, несмотря на то, что они имели проездные билеты до Харала, незаметно сошли где–то в районе тоннеля Фирузкух. Поездной военной охраной и лицами, сопровождающими грузы, были осмотрены вагоны и обнаружено следующее: в багажном вагоне № 4/101 — мина с часовым механизмов, взрыв которой был намечен на 8 час. 22 мин. утра, то есть в тот самый момент, когда поезд должен был находиться в пути, на самой середине тоннеля Фирузкух. Поезд был вновь тщательно осмотрен и лишь после обследования прошел через тоннель, продолжая свой маршрут на Бендер–Шах, с опозданием на 7 часов 44 минуты.