– Одана, лучше знать, чем пребывать в неведении, – прошептал он. – Так мы хотя бы в курсе причин его ненависти. Насчёт матери, думаю, ты права. Если бы меня кто-то застал за жертвоприношением Тьхери, не то, что Каашеру, я бы, не раздумывая, избавился от свидетелей. Остальное тоже нужно вспомнить, там должно быть что-то важное, какие-то знания, ради которых тебя хотели допросить. Если бы ты видела только обряд, не было бы смысла ловить тебя живой. Всё хорошо, Одана, ты живая, с тобой ничего не случится.

Его голос успокаивал: в нем было столько уверенности, столько заботы обо мне, что не верилось, что эти слова принадлежат тёмному магу.

И приятно было вновь стать Оданой. Я соскучилась по своему имени.

Заснула я в его объятиях. Так уютно, тепло и спокойно. Чувствуешь себя в безопасности и веришь, что хотя бы этой ночью с тобой ничего не случится.

– Вставай, рассвело уже! – голос доносился будто издалека, сквозь десятки плотных слоев ткани; я воспринимала его краешком сознания, как продолжение сна. Сны… Светоносный, мне не приснился кошмар! Наоборот, что-то светлое, приятное… Странно, при условии того, что я вспомнила.

Раз начинаю думать, анализировать, значит просыпаюсь. А так не хочется!

– Соня, подъем! – Лэрзен тормошил меня за плечо, я делала вид, что сплю. Ну куда он так торопится, ничего не случится, если мы пробудем здесь ещё часок. – Что, хочешь, как раньше, спать на моём плече? Боюсь, в этот раз не выйдет. Люди своеобразно воспринимают сценки, когда парень обнимает мужчину, мне такой славы не надо. Превратили бы тебя в ребенка – тогда, пожалуйста, а так изволь дремать на своём пони. А лучше вообще проснись. Кто обещал провести меня по злачным местам Медира?

– Я никаких злачных мест не обещала, – недовольно пробурчала я, открывая глаза.

– Свершилось! – хлопнул в ладоши маг. – Не прошло и года! А теперь шевелись, я хочу осмотреть город до заката. Начнем с того места, где ты жила.

Я хотела возразить, что это не самая лучшая идея, но предпочла промолчать. Оправила штаны и рубашку, протопала к умывальнику и глянула на себя в осколок зеркала. Выгляжу отвратительно.

– Лэрзен, – пригладив короткие волосы, я обернулась к своему спутнику, уничтожавшему последние следы нашего пребывания в комнате, – а долго мне быть Даном?

– У заклинания потенциал максимум ещё на две недели. Что, уже надоело?

Я кивнула, уныло покосившись на сумку со своими новыми, ни разу не надетыми вещами. Не хотелось бы остаток жизни провести в чужой оболочке. Хоть что-нибудь своё у меня будет?

– Хорошо, сниму я его с тебя, – сжалился Лэрзен, кидая мне безрукавку. – На твой страх и риск. Будем надеяться, что медирский и лайонгский Наместники не дружат. Погоди, не прыгай, я же не сказал, что прямо сейчас это сделаю. Потерпи пару дней.

От волнения, связанного с предстоящей встречей с родными местами, я практически не позавтракала – с некоторых пор, типичное начало моего утра. Даже и не вспомню, когда я в последний раз получала от еды удовольствие. А ведь я люблю готовить, не скажу, что великая кулинарка, способности у меня средние, зато делаю это с душой.

Сколько раз я что-то мурлыкала себе под нос, орудуя сковородками на своей кухоньке! Неспешно пила утренний кофе в выходной, безмятежно строя планы на предстоящий день. Да что там в выходной, даже торопливо заглотанный перед работой завтрак и тот доставлял больше радости, чем моё теперешнее унылое движение челюстей.

Хорошо хоть волнение сегодня было окрашено в светлые тона. Волнение предвкушения.

Медир – город более открытый, чем Лайонг. В том смысле, что стражники дежурят у ворот для проформы, ни у кого документов не проверяют. И зелени в нём много, мы как раз в одном из зелёных окрайных районов жили. Отдельный собственный домик, небольшой сад… Жива ли ещё моя любимая груша, которую мы с мамой посадили в день моей инициации – посвящения природой в девушку? Сколько мне тогда было, двенадцать?

Казалось, у меня остановилось, замерло сердце, когда я увидела сторожевые башни Медира. Квадратные, прочные, с детства ассоциировавшиеся у меня с надежностью и незыблемостью бытия, они опоясывали город, будто сжимая его в объятиях. Беспристрастные, равнодушные к людским тревогам.

Миллионы запахов, выкристаллизовавшихся в морозном воздухе и оттого ставшие необычайно яркими, сильными, чёткими, разом ударили в нос. На глазах навернулись слёзы.

Я старалась не плакать, честно старалась не плакать, но это было сильнее меня. Так и сидела, надвинув на голову капюшон, пригнувшись к шее пони, отвернувшись от Лэрзена.

Постыдная слабость только усилилась, когда я узнала начальника караула. Давний друг нашей семьи. И будто не изменился, всё такой же крепкий, плечистый, энергичный – а ведь капрал уже не молод, он на десять лет старше отца. Странная, неправильная с точки зрения субординации у них была дружба: капрал и лейтенант, но они на чины не смотрели.

Капрал Нойт был частым гостем в нашем доме, всегда приносил мне какой-то гостинец; он казался мне продолжением отца. Интересно, а поверил бы он в то, что дочь его закадычного друга стала преступницей? Может, стоит ему довериться, нужно же кому-то доверять, а то жить так тошно, что можно сразу в петлю…

Но, как бы мне ни хотелось, сейчас я не имела права выдать себя. Для всех – я мальчик, для всех я приезжий, чужак.

Ворота мы миновали без проблем: благонадежно выглядящих путников всегда пропускают, документами интересуются редко, разве что поступил какой-то запрос от местного отделения Имперского сыскного управления. Но оно у нас тихое, сонное, занимается в основном воришками, мошенниками и шарлатанами.

Под копытами гулко отдавалась мостовая – совсем как моё сердце.

Я ехала впереди, показывая дорогу. Молчала, потому что знала: стоит заговорить, как разрыдаюсь в голос.

По центральной улице до первого перекрёстка, направо по бульвару, пересечь Факельную площадь, нырнуть в тень Улицы лавочников, выбрать первый поворот налево, по переулку до Восточной дороги и далее, не сворачивая.

Вот он, наш квартал.

Время остановилось, я снова иду в школу, а родители (сегодня мать оставалась на ночь) что-то говорят мне вслед.

Те же деревья, те же деревянные мостки тротуара, те же домики, те же оголённые зимой липы – всё то же! Моя Липовая аллея будто стала мостом в прошлое.

Груша. Моя груша. Растет, приветствуя меня корявыми пальцами морщинистых веток.

Не выдержав, я отвернулась, остановила пони у забора соседей и, наплевав на правило, гласившее, что мужчины не плачут, разрыдалась. Я девушка, передо мной – мой чужой дом, хранящий память о моих родных, годах надежд и безмятежного счастья, я имею право плакать.

– Твой дом? – Лэрзен с поразительно безразличным видом рассматривал место, где я появилась на свет. Небольшой фахверковый домик с мансардой, в которой я и жила. Теперь там встречают рассветы дети моего кузена – я продала дом ему. Не смогла совсем расстаться с ним, отдать чужим людям, а тут как раз сын младшей сестры матери жильё в Медире подыскивал. Он тогда только-только женился, а, как известно, двум хозяйкам на кухне не место, вот и решил съехать из-под родительского крова. Деньги у них кое-какие были, впрочем, много я и не взяла – родная кровь. На средства, вырученные от продажи дома, присовокупив к ним небольшое наследство, оставленное матерью, я и приобрела свой лайонгский домик. Вернее, домишко, потому что медирский дом был намного больше.

Я кивнула, захлебнувшись очередным всхлипом.