Поднявшись по эскалатору, я покинул вестибюль станции, закурил и, помахивая кейсом, прогулочным шагом направился к облупленным колоннам у входа на стадион. Ворота венчал одноногий гипсовый футболист — вместо второй ноги, якобы занесенной для удара по мячу, торчала ржавая скрученная арматура.

Пока я глазел на сталинского андроида, из-за колонн вынырнули и направились ко мне двое. В здоровенном косолапом малом с безмятежной физиономией, шаркавшем найковскими прохорями примерно сорок седьмого размера, я признал одного из парней, описанных Галчинским, второй был чуть пониже меня, остроскулый, с забинтованной шеей и невыразительными чертами — будто по его землистому лицу основательно прошлись ластиком.

— Кого-нибудь ждете? — поинтересовался он.

— Точно, — сказал я и переложил кейс в левую руку.

— Ну пошли. — Мой жест не остался незамеченным, однако держались парни без напряжения. По крайней мере здесь, на виду у милицейского патруля, бдительно охранявшего турникеты, они меня не тронут.

Мы пересекли трамвайные пути, свернули налево, но вместо того чтобы углубиться в темные закоулки старой застройки, направились вдоль колеи. Запоздало вспыхнули фонари, и через два квартала я сообразил, что мы приближаемся к девятиэтажному корпусу отеля «Спорт», о существовании которого я начисто позабыл.

Гостиница эта пользовалась особого рода известностью с тех пор, как ее нижние этажи были сданы в аренду мелким фирмам, а верхние номера заселили на постоянной основе владельцы рыночных контейнеров и лавчонок. Народ здесь обитал темпераментный, и разборки со стрельбой в местном ресторане стали в порядке вещей. В сущности, никакой это был не отель, а пьяная и довольно замызганная общага с тараканами, неряшливыми феями по вызову и затюканной обслугой.

На входе, у стойки рецепции, околачивался опухший милицейский сержант, которому оба моих спутника по-приятельски кивнули. Спустившийся лифт привез важного меднолицего таджика в ватном халате; мы погрузились и со скрежетом вскарабкались на четвертый. Пока лифт полз, я пялился на надписи на пяти языках, украшавшие стены кабины, а оба моих спутника помалкивали. И только когда я первым шагнул в коридор, тот, что поменьше, скомандовал:

— Налево!

Мы промаршировали по затоптанному паркету, свернули еще раз и наконец остановились. Большой парень погремел ключами и отпер расхлябанную дверь, носившую явственные следы былых сражений.

Я переступил порог — и сразу увидел Еву. Она сидела в кресле в глубине комнаты, у стены, глядя прямо на меня. Руки ее смирно лежали на подлокотниках. При моем появлении она даже не пошевелилась, только едва заметно повернула голову.

В первое мгновение мне показалось, что в номере она одна. Я стоял в крохотной прихожей, позади топтались мои провожатые, справа находились туалет и душевая кабина, а угол перегородки позволял видеть только половину жилого помещения.

— Ева, — выдохнул я, едва сдерживаясь, чтобы не броситься прямо к ней, — ты в порядке?

Она молча кивнула, каким-то образом дав мне понять, что в номере находится кто-то еще, кого я не вижу. Я сделал шаг, но меня тут же резко развернули, и один из провожатых прошелся по моим карманам — довольно небрежно, потому что книга за спиной так и осталась незамеченной. Только после этого оба вышли и заперли дверь снаружи.

У окна, в точно таком же казенном кресле, как и Ева, закинув ногу на ногу и поигрывая носком начищенного башмака, восседал Олег Иванович Соболь в строгом темном костюме с жилетом и пестрым шелковым галстуком. При виде меня игривая улыбка исчезла с его лица — он приподнялся, хмурясь, и с неподдельным изумлением воскликнул:

— Ба! Кто к нам пожаловал! Знаменитый адвокат Башкирцев собственной персоной… Вот так сюрприз! Что ж вы, Ева Владиславовна, до сих пор молчали? Право, нехорошо с вашей стороны…

Тут он снова развеселился и продолжал, вертя в руке выключатель от торшера:

— Знай я, что это именно вы, Егор Николаевич, — да разве стал бы я устраивать нашу, можно сказать, историческую встречу в таком клоповнике! Вы только принюхайтесь: сущий кошмар. Аммиак, скверное курево, низменные пороки, тонны и тонны сгоревшего алкоголя, какая-то тухлятина — и весь этот букет впитали в себя злополучные стены старого притона. Порядочным людям вроде нас с вами здесь просто нечего делать…

— Книга со мной, — остановил я его, отказавшись от соблазнительной мысли немедленно врезать между блестящих от возбуждения и удовольствия глаз Соболя.

— Отлично! — воскликнул он, прочитав мою мысль. — Просто великолепно. Мы почти у цели. Давайте ее сюда, и пожалуйста, — без эксцессов. Думаю, ваша супруга со мной солидарна.Я опустил кейс на пол и взглянул на Еву. Она по-прежнему сидела безучастно, и ее молчание было красноречивее всяких слов. Только теперь я заметил, что ее запястья туго обмотаны полосками лейкопластыря, а с кресла свисает и змеится вдоль плинтуса скрученный шнур, который заканчивается тем самым выключателем, с которым забавлялся Олег Иванович. Вилка торшера торчала в розетке.

Вот она — его главная фишка.

— Надеюсь, вам не придет в голову использовать это ваше… устройство? — произнес я, дергая молнию куртки. — Вы ведь у нас — духовное лицо.

Он хлопнул себя по колену и произнес:

— Давайте-ка, Егор Николаевич, книженцию, и покончим с этим. Где вы там ее прячете? Что касается духовного лица…

— Снимите с нее это, — сказал я, — иначе…

— Что? — Он подался вперед, и всякий намек на улыбку смыло с его физиономии. — Вы, кажется, мне угрожаете? Лихо! Это в вашем-то положении!

Лидер церкви «Свет Истины» слегка оскалился, сделавшись похожим на потревоженную летучую мышь.

— Хорошо, — произнес я. — Отложим дискуссию.

Я наконец-то справился с молнией и начал разматывать желтый скотч, накрученный поверх свитера и Библии. Соболь с любопытством наблюдал, одновременно держа Еву в поле зрения.

Наконец я швырнул липкие обрывки в угол и подал ему книгу.

— Забавный раритет, — лениво протянул он. — Посмотрим, посмотрим… Жаль, что я раньше не догадался обратить на него внимание.

Я поразился его наглости.

— Где это вы могли его видеть?

— От вас, господин адвокат, у меня буквально никаких секретов! — Он шутовски пожал плечами. — Конечно же, в доме семейства Кокориных, там она и находилась до того, как попала к вам. К сожалению, в ту пору я не располагал той поистине драгоценной информацией, которой поделилась — заметьте, совершенно добровольно! — ваша очаровательная супруга.

Он зафиксировал меня на месте еще одним коротким взглядом исподлобья, перевернул Библию обрезом вниз, раскрыл обе крышки переплета и основательно встряхнул. Ничего не произошло, и тогда, неожиданно крякнув, Соболь натужился и с треском вырвал блок в шестьсот сорок плотных желтоватых листов из переплета, отбросил в сторону и низко склонился к корешку, словно принюхивался.

— Не здесь, — односложно проговорила Ева, и это были ее первые слова с момента моего появления в гостинице. — Задняя крышка.

— Задняя так задняя, — пробормотал Соболь, и в руке у него, как у ярмарочного фокусника, вдруг образовался золингеновский охотничий нож с костяной рукоятью. Лезвие бесшумно выпорхнуло на свет.

— Ну и как вам понравилось «Шато-Марго»? — спросил я.

Соболь хмыкнул, осторожно подрезая окантованный кожей другого тона край переплета.

— Я попросил бы вас, Егор Николаевич, отойти к двери. Руки у меня, как вы видите, заняты, и всякое ваше неаккуратное движение может привести к серьезным последствиям… Что касается «Шато-Марго» — нет слов, оно просто превосходно. Только очень удачливые люди могут позволить себе на закате дней наслаждаться вином по двести евро за бутылку… И знаете, что я вам скажу? Именно к этому я и стремлюсь. Поистине светлая цель: ни в чем и никогда себе не отказывать. По поводу обвинений, которые ваш внутренний голос сейчас выдвигает против меня, заявляю — они совершенно бездоказательны. Господь — уж вы мне поверьте — не жалует упрямцев и заблуждающихся, а именно такими и были эти двое, несмотря на возраст. В отличие от милейшей Евы Владиславовны…