Аллеи сквера были пустынны, только кое-где в тени уютно устроились влюбленные парочки да несколько собачников, несмотря на запреты, выгуливали своих четвероногих друзей на аккуратно подстриженных газонах. Впереди на ярко освещенной площадке перед памятником сидела одинокая девушка. Что ей делать здесь в поздний час одной?

Оказалось, что это Марочникова.

— Почему вы не идете домой? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Не знаю. Засиделась, задумалась…

В мертвенном свете ртутных ламп я рассмотрел, что тушь вокруг глаз чуть расплылась. Плакала?

— О чем же, если не секрет?

— Так… О том, что в жизни все подло устроено.

— Да ну! Почему же вы пришли к такому выводу?

Марочникова досадливо прищурилась.

— Вы уже привыкли из людей жилы тянуть вопросами. Почему да почему… Потому что врут все! А прикидываются хорошими, чистенькими. На самом деле нет ни правды, ни справедливости!

Я не впервой выслушивал подобные сетования и каждый раз злился. Потому что исходили они от тех, кому и слова эти — «правда», «справедливость» — произносить должно быть стыдно.

— Вам-то грех на жизнь жаловаться. Ни забот, ни хлопот. Веселые компании, кутежи на дачах, рестораны. Никаких обязательств ни перед кем, — я говорил спокойно, но чувствовал: еще немного — и сорвусь. — Нарядов и украшений, как у вас, на скромную зарплату продавца и за год не купить! Так нуждаетесь ли вы в правде и необходима ли вам справедливость?

Последние фразы я выкрикнул. Марочникова осталась невозмутимой и даже чуть заметно улыбнулась.

— Вы ведь здесь на углу живете? Через переход и налево, вон в том домике, квартира первая, вход прямо с улицы. Правильно?

Я опешил.

— Что же вы молчите? — Улыбка стала явной и откровенно издевательской. Так она смотрела на Золотова полчаса назад.

— Откуда вы знаете?

— Вот то-то! А в ресторане комедию разыгрывали… Дескать, я такой правильный и честный, и пить с тобой не буду, и разговариваю свысока! А дома-то у себя пили с ним коньяк, пили! И разговоры разговаривали по душам…

— Да ты что, девочка, с ума сошла? Откуда эта чушь?

У меня даже дыхание перехватило от возмущения.

— Откуда! Да Валерка и рассказал! Все рассказал, подробно… Как ему в справочном ваш адрес не дали, тогда он пошел в книжный магазин, где подписные издания, знакомые девочки квитанцию нашли, он и переписал и улицу, и дом, и квартиру, и телефон…

Я мгновенно успокоился. Ай да Валерий Федорович! Ведь прирожденный мошенник. С подробностями узнаваемыми, с логикой правдоподобной — ну как ему не поверить?

Следователь — человек интеллигентный, должен книжки читать, да и положение небось позволяет дефицитные подписки себе устраивать, а в карточке обязательно и адрес, и телефон. Все сходится.

— Ну а дальше-то что было? — с искренним интересом спросил я и тем озадачил Марочникову.

— Вам позвонили его друзья из горисполкома, а потом он пришел, с коньяком, икрой, конфетами, цветы принес, — она говорила уже не так уверенно. — Вы еще чай заваривали, на стол собирали…

Я представил эту идиллическую картину и не смог удержаться от смеха.

— Ну а потом что, потом, зачем цветы, коньяк, чай? Кстати, он вам когда-нибудь дарил цветы? Нет? Я так и думал. Не похож Золотов на романтика!

— К нужным людям он знает как подойти…

Марочникова запнулась.

— Я-то ему зачем нужен? Чего он от меня хотел?

— Выпили, говорит, он просил к Маринке похорошему подойти, статью другую подобрать, неосторожность вроде бы.

— И я, конечно, согласился?

Она кивнула.

— Посоветовали адвоката, через которого все вопросы с Валеркой решать будете, и сказали, что Маринку скоро выпустите и статью замените.

Вот сволочь! А ведь действительно к тому идет.

— И когда это он у меня гостевал?

Марочникова, несомненно, ожидала другой реакции и сейчас выглядела несколько растерянной.

— Вчера вечером.

— Вынужден вас огорчить, с восемнадцати часов вчерашнего дня до восьми утра сегодняшнего я находился на дежурстве. И был лишен возможности заваривать чай для Золотова и толковать с ним по душам возле букета цветов за коньяком, икрой, конфетами. Кстати, и подписки у меня нет.

Марочникова молчала.

— Ваш приятель обычный враль и аферист. Меня удивляет, как легко вы поверили в то, что он наболтал.

— Как не верить? Он все может! Ну вот это разве справедливо? — запальчиво проговорила она. — Ничтожество, а как захочет, так и сделает! И слушают его все…

— Так уж и все?

— Пусть он наврал, что у вас был и обо всем договорился, но вы тоже сделаете, как он захочет!

— Неужели?

— Увидите!

Похоже, она действительно убеждена в могуществе Золотова.

— Он хоть и прохвост, но с головой. Потому и других ни в грош не ставит.

Марочникова опять, как после допроса, странновато посмотрела, как стрельнула глазами…

— Я вам нравлюсь?

— Гм… Ну… — Даже мой мгновенного действия компьютер не мог подобрать подходящего ответа.

— Ну вообще-то я ничего себе? Могу мужчине понравиться?

Она многозначительно улыбнулась.

— Наверняка, — галантно кивнул я.

— А для Золотова я только безделушка, которой можно хвастать перед другими так же, как часами! Ему самому безразлично, как выглядит женщина! Он так и говорит:

«Мне все равно, пусть будет рожа овечья, ничего, прикроем!» Для него главное — тряпки, деньги… Если у какой-нибудь уродины двадцать платьев да все руки в кольцах, он ей будет все пятки лизать и каждое слово ловить. А мне: «Знай свое место!» Я для него не человек, а лошадь, даже стихи про это написал! Он ведь еще и великий поэт.

— Какие стихи?

— О, там тонкая издевка. Мол, кто он и кто я. Если найду, дам вам почитать.

Марочникова разволновалась не на шутку, лицо раскраснелось и приняло неожиданно злое выражение.

— А сам-то… Если бы вы знали, какое он ничтожество!

Она на секунду замолчала и устало махнула рукой.

— Ладно, не хочу сейчас об этом говорить…

— На допросе вы были настроены по-другому. И считали Золотова «нормальным парнем».

— Ну вы же меня спрашивали об убийстве… К этому он отношения не имеет. А мои впечатления и переживания к делу не пришьешь, вас же интересуют факты… И вообще со следователем лучше не откровенничать.

— Простите, а за кого вы принимаете меня в данный момент?

— Как за кого? Я с вами просто как с человеком.

— Так не получится.

— Все же сейчас мне проще. С вами я почему-то чувствую себя свободно, как с хорошим знакомым, и, мне кажется, могу говорить о чем угодно…

— Да, я исповедник в силу профессии, — попытался я перевести разговор в шутку. — Только вот грехов не отпускаю.

— Жалко… Сейчас никто не отпускает грехов. Что же Маринке делать?

— Как говорится, искупать вину.

— Искупать… Как она там?

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Ладно? Вот скажите: если вы так расцениваете Золотова, то почему же продолжаете с ним… — я запнулся, подбирая слово, — дружить?

— А куда от него денешься? Он как паук — оплетает со всех сторон.

На глазах у Марочниковой заблестели слезы. Резкие смены настроения, быстрый переход от смеха к слезам и наоборот выдавали в ней натуру нервную, со слабым типом характера, вынужденную нести в себе какой-то тяжкий груз, который не с кем разделить.

— Ладно! — Она беспечно махнула рукой и поднялась со скамьи. — Ну его к черту!

Давайте отправимся ко мне, чаем угощу.

Марочникова улыбалась и смотрела весьма обещающе. В согласии она не сомневалась и привычным жестом попыталась взять меня под руку.

— Спасибо, — я отстранился. — Танца вполне достаточно.

— Достаточно? — удивилась она. — Для чего?

— Для выговора! — отрезал я и пояснил:

— Как-никак, я следователь, а вы — свидетельница по делу, от этого никуда не уйдешь. Да и вообще…

— Неужели вы такой зануда? По крайней мере проводите даму!

— Дама, уверен, дойдет сама. До свидания.