— И что же тогда?

— А ничего. Противно, но привычно. Дашь по морде кому-нибудь для разрядки — и все. А тот еще боится, как бы я зла не затаил. У них ни ума, ни фантазии, поэтому со мной и интересно.

В кабинет зашел Петр, чуть заметно кивнул. Значит, второй свидетель тоже на месте. События развиваются по плану.

— Можно закурить?

Золотов совсем освоился, протянул пачку мне, предложил ребятам. После первой затяжки с силой выпустил тонкую струю дыма и тут же разогнал его рукой.

— Честно говоря, надоело мне все. У человека очень узкий диапазон удовольствий.

Еда, выпивка, женщины… Все уже было, все приелось. Есть фармазоны, щеголяющие присказкой: «Воровать — так миллионы, спать — так с королевами!» А сами сшибают копейки и мятые рубли, таскаются с грязными шлюхами. Да и где их взять, королев?

Утонченность, внутренняя культура, изыск — этого не купишь, как платье, дубленку или туфли. Ну, положим, — он доверительно наклонился ко мне, — буду иметь возможность искупать какую-нибудь в шампанском. Так надо еще, чтобы она это поняла и оценила! А то, может статься, скажет: «Вот хорошо, можно еще неделю в баню не ходить!»

— У вас болезненная ненависть к женщинам. И давно?

Золотов хмыкнул.

— С тех пор, как первый раз посмотрел порнографический журнал.

Теперь он выпустил целое облако дыма.

— Там в уголке — личико: юная девушка, хорошенькая, скромная, глаза чистые, честные. А на развороте… Эффект контраста!

Лицо стало злым и ожесточенным.

— Да и в жизни сколько хочешь таких примеров: гуляет она с трепетным юношей, в кино с ним ходит, ручки позволяет целовать… А с другим — в кабаки и в постель ложится! Знаю, насмотрелся!

Я опустил левую руку в приоткрытый ящик стола.

— Скажите, Золотов, о каком выигрыше вы говорили? После чего жизнь другая настанет и портвейн в прошлое уйдет?

Он опять остро взглянул мне в глаза.

— Да это же абстракция! Аллегория! Может, на скачках выиграю.

Золотов снова стал самим собой — веселым и добродушным рубахой-парнем, улыбнулся, приглашая к ответной улыбке.

Я вытащил сшитый Марочниковой чехол.

— Что это такое?

Он плохо владел собой. В глазах метнулся испуг, и лицо исказила гримаса, которой он придал видимость удивления.

— Не знаю! Можно посмотреть?

Даже руку протянул — плохой актер всегда переигрывает.

Я кивнул Петру, он вышел из кабинета, провожаемый настороженным взглядом Золотова. Через минуту Петр вернулся вместе с квартирной хозяйкой Федора Петренко.

— Проводится очная ставка, — объявил я. — Клавдия Дмитриевна, при каких обстоятельствах в ваш дом попал этот мешочек?

— Та я же говорила! — удивленно взглянула она. — Валерий принес Федору!

— Вы что-то путаете, — холодно сказал Золотов. — Я ничего не приносил.

— Как же не приносил? — Клавдия Дмитриевна обернулась к практикантам, будто за поддержкой. — Я вот этими глазами видела: развернул газетку, достал и Феде показывал!

— Вы подтверждаете показания свидетельницы? — обратился я к Золотову.

— Нет, не подтверждаю! — официальным тоном отрезал он.

Клавдия Дмитриевна растерянно пожала плечами.

Когда Валек пригласил Марочникову, Золотов покрылся красными пятнами.

— Таких чехольчиков я пошила два из материала, принесенного Золотовым и по его просьбе, — с расстановкой, обстоятельно ответила она на вопрос, злорадно, в упор рассматривая бывшего «друга».

— Подтверждаете показания?

Золотов подавленно молчал.

— Да или нет?

Он кивнул головой, но севшим, сиплым голосом сказал:

— Нет. — Прокашлялся и добавил:

— Она вообще неуравновешенная особа… На почве алкоголизма и аморального поведения. Доверять ее бредням нельзя — любой психиатр подтвердит.

Говорил он с угрожающим подтекстом, но на Марочникову это не произвело ни малейшего впечатления.

Подписав протокол, Золотов попытался оставить за собой последнее слово.

— Не понимаю, чем вы занимаетесь, товарищ Зайцев? У меня на даче такая неприятность, и меня же терзаете, ерунду всякую выясняете: кто пошил, кто принес?! Или это запрещено? Засады на даче устраиваете, слежки, наблюдения всякие! — Он покосился на Валька. — Я буду жаловаться!

— Пожалуйста, это ваше право. — Не удержавшись, я доброжелательно посоветовал:

— Только не анонимным звонком. И не от имени людей, не подозревающих о вашем существовании. — Выдержав короткую паузу, жестко добавил:

— И не думайте, что следствие так легко ввести в заблуждение, подставив мнимого преступника вместо настоящего!

Последняя фраза была лишней: Золотов хотя и хорохорился, но находился в крайней степени растерянности и испуга.

Когда он затарахтел вниз по лестнице. Валек пружинисто вскочил:

— Давайте я прослежу, куда он пойдет!

— Зачем? У нас же не частное сыскное бюро.

— И чего следить за свидетелем, — развеселился Петр. — Или больше делать нечего?

Валек снисходительно посмотрел на приятеля, потом испытующе глянул на меня.

— Вы же подозреваете Золотова?

Я сделал вид, что занят протоколом.

— С чего ты взял? — продолжал веселиться Петр. — Если у человека неприятное тебе лицо, значит, его надо подозревать?

— Если ничего не понимаешь, сиди и помалкивай! — раздраженно огрызнулся Валек и снова обратился ко мне:

— Сейчас вы вывели его из равновесия, подтолкнули к активным действиям. Не случайно же! Значит, надо пронаблюдать, куда он пойдет, что будет делать. Разве не так?

— Надо иметь терпение, — философски ответил я. — Рано или поздно все становится на свои места.

Мне хотелось похвалить Валька: он уловил, как следствие свернуло на новые рельсы, разгадал мой замысел, и первое побуждение у него было верным. Но сейчас не время хвалить паренька и объяснять, что ожидающий на улице Саша Крылов и несколько его коллег сделают все необходимое грамотнее и профессиональнее, чем пятикурсник юрфака, пусть даже сообразительный и с задатками хорошего оперативника.

Бывшего завуча Золотова я допрашивал у нее дома, чтобы не беспокоить вызовом в прокуратуру. Маленькая сухонькая старушка с белыми волосами пытливо рассматривала меня внимательными глазами.

Мария Петровна Алехина уже пять лет на пенсии, воспитывает внуков, и, наверное, мой приход должен был показаться ей странным и неожиданным, но она восприняла его как должное. Жизнь каждого ученика как бы вошла составляющей частью в ее собственную, поэтому интерес к кому-нибудь из них казался ей вполне естественным.

— Помню этого мальчика, впрочем, я всех помню, — задумчиво говорила она. — Неглупый, общительный, сообразительный, учился неплохо. И вел себя хорошо, со старшими вежлив. Дружил с Толей Вороновым. За девочкой ухаживал, она на два года старше была, уже закончила школу. В общем, все нормально. И вдруг эта история с деньгами… Как гром среди ясного неба! Скандал был страшный, из школы исключили, ушел в вечернюю. Как это могло получиться — ума не приложу.

Алехина скорбно покачала головой.

— А почему вы им интересуетесь? Если не секрет, конечно. Я вроде слышала, что у него все хорошо, даже начальником каким-то стал. Или опять натворил чего?

— Да нет. Просто в связи с расследованием проверяем ряд лиц. А Золотов входит в их число.

— Ну и замечательно. А то я уж подумала… Сейчас он, конечно, совсем другой стал. В нем хорошего много было, с годами-то еще больше становиться должно. А плохого — убавляться. Так ведь?

«Еще бы!» — подумал я.

Мария Петровна заметно повеселела.

— Валера одно время вообще был гордостью школы. Спортсмен! Грамоты получал!

— Спортсмен? — Я искренне удивился. — Вот уж непохоже! Чем же он занимался?

— Пятиборьем. Тренировался у Григорьева. Тот, кстати, тоже мой ученик. И надо сказать, — она понизила голос, — в школе звезд с неба не хватал и дисциплинку, бывало, нарушал. — Алехина опять помрачнела. — Нарушал, нарушал. И довольно крепко. А теперь — заслуженный тренер, известный в городе человек. — Она прислушалась к каким-то своим мыслям. — С первого класса мы внушаем детям: хорошая учеба и поведение — залог благополучного будущего… А в жизни всякое бывает.