Анкета оказалась длинной, чуть ли не сто вопросов.

А ее ожидал Сережа. Вера Михайловна стала торопиться, говорить с неохотой, тем более что почти обо всем, что было в анкете, она уже рассказывала сегодня Олегу Дмитриевичу.

— То есть как? — неожиданно усомнилась секретарша и перестала писать. Как правило, детские дома возвращались в Ленинград. В смысле — эвакуированные дети.

— Я говорю так, как было, — прервала Вера Михайловна.

— Но как правило… — возразила секретарша. — Моя сестренка…

— Ведь речь идет обо мне, — с несвойственной ей резкостью сказала Вера Михайловна, как бы обрывая ненужные вопросы секретарши, мешающей ей поехать за сыном.

— Но это же грубая ошибка…

Опять, как палочка-выручалочка, в приемной появился Олег Дмитриевич.

— Ну что у вас тут, голубушка?

— Она утверждает, что эвакуированный из Ленинграда детский дом остался там…

— Ей не трудно это утверждать, потому что она была в этом доме.

— Но как правило…

— Ах, Евгения Яковлевна, правила для того и пишутся, чтобы были исключения… Закругляйтесь.

Секретарша тотчас кивнула и поспешно закончила свою нудную анкету…

Сдав ребенка в добрые руки улыбчивой нянечки, Вера Михайловна подождала, пока Сереженька скроется за белой дверью, и направилась на телеграф, дать домой обнадеживающую телеграмму. Этого ей показалось мало, и она там же написала подробное письмо Никите. В нем она в восторженных тонах рассказала о встрече с профессором, о своей появившейся надежде, о радости по поводу того, что наконец-то нашелся нужный человек, который вылечит их сына. Она писала об Олеге Дмитриевиче: «Он такой прекрасный, такой щедрый… Он как будто раскрыл душу настежь: добро пожаловать…»

И закончила: «Он поможет, Никитушка, чувствую я, обязательно поможет».

Старая клиника профессора Горбачевского доживала последние недели. В новой, построенной с учетом современных требований медицины, заканчивались отделочные работы.

Сережа попал в восьмую, детскую палату на двадцать коек. Палата была большая, высокая, со сводчатым потолком, с большими окнами, которые, однако, давали недостаточно света, потому что остальные три стороны были без окон. Койки стояли у стен с двух сторон, а посередине маленький белый столик для врача.

Уголок с игрушками находился в коридоре, рядом с телевизором. Так что ходячие детишки могли одновременно играть и на телевизор поглядывать. Для лежачих игрушки хранились в палате, в ближнем от двери углу. Палата, как и вся клиника, была не до конца заполнена.

Клиника постепенно готовилась к переезду в новое помещение.

Сережа попал на левую сторону, к молодой врачихе Нине Семеновне.

Она как раз находилась в палате, когда его привела сестра.

— Это кто же к нам пришел? — спросила Нина Семеновна приветливо.

— Это Сережа, — ответила сестра. — Он космонавтом хочет быть.

— Значит, у нас целый экипаж набирается, — сказала Нина Семеновна. Суренчик хочет быть космонавтом, и Володя, и вот Сережа — третий.

— Ага, — согласился Сережа.

Закончив осмотр других больных, Нина Семеновна подошла к нему, откинула одеяло, посмотрела. В казенном белье, которое было ему велико, он казался особенно худеньким.

— Тебя подкормить надо, — заулыбалась Нина Семеновна. — Ты что любишь?

— Оладушки.

— А блинчики?

— Хужее.

— А сладкое? Мусс любишь?

— Не-е, кисель клюквенный.

— Ну, тогда мы тебе целую кастрюлю наварим!

— Не-е, я не прожора.

— Ну, молодец!

Нина Семеновна улыбнулась ему, погладила по плечу и пошла знакомиться с его анализами и анкетой, которую заполняла секретарша.

Вере Михайловне понравилась врачиха, с первой же встречи она стала ей симпатична: разговаривала доверительно, вроде ничего не утаивала, а главное, была заинтересована в выздоровлении Сереженьки.

— Тетрада — диагноз тяжелый. Но делают операции. Тут важно подготовить ребенка.

В последующие дни Вера Михайловна с удовольствием беседовала с Ниной Семеновной, не скрывая ничего, и с душевной благодарностью видела, что ее мысли и чувства находят понимание. Она любовалась загорелым лицом врачихи, его четкими, будто выверенными чертами и про себя вновь и вновь повторяла: «Они помогут.

Они обязательно помогут».

И другие люди — няня Варя, сестра Ирина — понравились Вере Михайловне. Все в этой клинике были улыбчивые, душевные, какие-то родственные, все хотели ей, а главное, ее сыну добра. Вера Михайловна приходила в клинику с удовольствием, как к своим людям.

И ее принимали как свою, зная, что у нее в городе никого нет, хотя она и ленинградка. Иногда ей делали поблажку, и она еще полчасика или час сверх впускного времени сидела с Сережей в тихом уголке коридора.

Сереже тоже приглянулось в клинике. Его, как везде, сразу же полюбили за спокойствие, за послушание, за тихий нрав. Он быстро перезнакомился с людьми, всех запомнил — и соседей, и сестер, и няню, и докторов.

Каждый день он сообщал маме последние известия:

— А Витя от уколов плакает.

— А ты не плачешь?

— Дак нужно.

Вера Михайловна в душе дивилась разумности сына:

«Какой бы из него мужчина вырос. Настоящий! Но они помогут».

Вся обстановка клиники, казалось, сам воздух утверждал ее в этой мысли, и каждый раз Вера Михайловна уходила от сына с верой в хорошее.

Дома ее встречала Виолетта Станиславовна.

Вере Михайловне здесь было совсем не плохо, но тягостно. Первые дни она старалась не обращать ни на что внимания, поглощенная устройством Сережи. Но потом ее стали раздражать навязчивость хозяйки, ее бесконечные советы и опека по всякому поводу: что одеть, как пойти, с кем и как говорить. Вроде бы Виолетта Станиславовна старалась все делать так, чтобы Вере Михайловне жилось лучше. Приглашала в кино, в театр, но потом, поздним вечером, рассказывала о своих добрых деяниях Алексею Тимофеевичу, как бы бравируя своим вниманием к гостье (а не услышать ее голоса, который гудел по всей квартире, нельзя было). Вера Михайловна слушала, внутренне сжимаясь от неловкости и унижения, чувствуя себя неуютно в этой просторной, роскошной и такой чужой квартире.

Но, к счастью, дома она бывала редко. И все это было ерундой по сравнению с тем чувством, которое она увозила из клиники, с той светлой верой, что вновь появилась в ней.

Нина Семеновна Ластовская была зачислена в клиническую ординатуру прямо с должности участкового врача. Она была счастлива. Она была рада вдвойне, потому что попала не просто в клинику, а в клинику профессора Горбачевского — кумира ее студенческих лет.

Еще с той поры, слушая лекции Олега Дмитриевича, Нина Семеновна мечтала когда-нибудь поработать под его началом. И когда ей выпала такая удача, она первое время даже не верила в нее. Все думала: не сон ли это, не ошибка ли? Не скажут ли ей завтра: «Произошло недоразумение. Вам придется перейти в другую клинику». Но проходили дни, и никто не говорил ей этих слов.

Нина Семеновна успокоилась, внутренне утвердилась и старалась прилежной работой оправдать счастье, выпавшее на ее долю. Приходила раньше всех, из отделения уходила самая последняя.

— Уде не появился ли у тебя кто? — шутливо спрашивал у нее муж.

— Появился. Его зовут Сережа. Фамилия Прозоров.

Ему пять лет. У него тетрада Фалло и вот такие великолепные глаза.

— Ну, это не опасно.

— Как раз опасно. Ему предстоит тяжелая операция. Выживают один-два из десяти.

— У тебя рука легкая.

— Но не я же буду оперировать. У меня еще нос не дорос. И Олег Дмитриевич не бог…

— Не бог, но божество, — прервал муж. — Но к нему я не ревную. К божеству не ревнуют. Оно — нечто эфемерное.

В ответ Нина Семеновна ничего не сказала. Для нее Олег Дмитриевич был вовсе не эфемерным, а живым и реальным человеком. Несмотря на свою обходительность и внешнюю мягкость, он требовал от сотрудников четкости, исполнительности и толковости в работе.

Он любил, чтобы на обходе ему докладывали ясно, доказательно, предъявляя анализы, рентген, электрокардиограммы и все, что положено предъявлять, обосновывая тот или иной диагноз. Он любил, чтобы история болезни была аккуратно заполнена, эпикриз своевременно написан, температурный лист красиво расчерчен. И не дай бог, если что-то было не так…


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: