Развитие промышленности, строительство фабрик и заводов вызывает у него тревогу за землю, так как уничтожаются леса, отравляется воздух, «истощается девственность земли».

Как художник, Честняков озабочен проблемами развития культуры. Человечество накапливает сокровища искусств, которые должны служить людям. Но для этого нужно развивать духовный мир человека, иначе «все сокровища ему скучны будут». Возбуждать стремление к прекрасному, научить людей понимать его, отличать подделку, не довольствоваться примитивами, выпускаемыми во множестве шаблонами, в которых «много скуки и пороков». По мнению Честнякова, корень искусства и всего прекрасного — в оригинале. Шаблонисты дают количество, оригиналы — качество.

Е. Честняков. Детские забавы.

Он писал о себе в одном из писем К. Чуковскому: «Я завлекаюсь как-то только оригинальным... в шаблонах теряется интерес новизны. Оригинальное есть самобытное».

Художник имеет право на подобные утверждения, потому что всем своим творчеством доказал правомерность их. Его собственная жизнь в искусстве отличалась яркой самобытностью. Казалось бы: крестьянин по происхождению, знает до тонкостей деревенский быт, постиг до совершенства народный характер. Разве не было бы закономерным и естественным, если бы он стал бытописателем русской патриархальной деревни, крестьянским художником (как, кстати, совершенно несправедливо стали его называть с самого начала)? А он поднялся над повседневностью, которую деревенский люд и сам знал, и увлек «крестьянский царственный народ» в свою мечту, нарисовав жизнь такой, какой люди никогда ее не знали, но какой она должна быть и — художник уверен был в этом — будет. В его искусстве воплощено общечеловеческое представление о счастье, о будущей жизни, о народном благоденствии.

Фантазия, как ковш для питья, вошла в его творчество, и он пил из этого ковша, утоляя жажду своего воображения.

Е. Честняков. Феи. После реставрации.

Художник должен действовать на зрителя — иначе бессмысленно творчество. Честняков будил мысль и чувства, взывал к самосознанию и человеческому достоинству, дарил радость бытия и надежду. И в этом главная реальность его фантазий.

Мы часто говорим о красоте, но видим ее как бы поверхностно, восхищаясь красотой зари, леса, подаренного нам цветка. Но не менее важна красота другая, от глаза скрытая, но составляющая суть человека, в котором она живет, явления, ею отмеченного. Красота, которая излучает свет и тепло, творит и возвышает.

Именно такую красоту искал во всем Ефим Честняков. Как начало созидающее, активно преобразующее. «Красота — свет, созидание... творчество... жизнь... Красота — созидательное целомудрие...» Красота, по утверждению художника, совершенствует, украшает окружающее, подымает к свету. Но человек должен быть настроен на эту красоту, уметь увидеть ее, услышать ее музыку, почувствовать поэзию во всем, что его окружает, «иметь запрос к прекрасному», а не довольствоваться унылой жизнью, бессодержательной духовно. Ефиму Васильевичу было уже семьдесят лет, когда он писал племяннице: «Люби поэзию — душевный хлеб. Без поэзии жизнь скучна, материальна, как у животных».

И, наконец, главное, как кульминация, как самый высокий порыв: «Гляди вперед и покажи свои грезы... и по красоте твоих грез ты займешь свое место...» От того, насколько велик духовный взлет человека, зависит, что сможет он сделать в жизни, как украсит ее. В совершенствовании мира путь красоты...

Обложка книжки сказок Ефима Честнякова.

Таков он был, крылатый человек Ефим Васильевич Честняков... Человек, которому открывалась несказанная красота жизни. И хотел он, чтобы люди всегда жили в этой красоте, и сами были красивы, и чтобы всего у них было в изобилии, труд стал праздником, и не знали они ни в чем нужды и горя.

Вся жизнь его была затрачена на искусства. «Я считал это важным не только для преобразования деревни, но и всей страны, и работал до изнеможения», — писал художник.

Был ли он счастлив? — прямого ответа на этот вопрос в записях художника, к сожалению, нет. Но однажды, листая Л. Толстого, который, кстати, был одним из любимых писателей Честнякова, я прочла: «В мечте есть сторона, которая выше действительности. В действительности есть сторона, которая выше мечты. Полное счастье было бы соединением того и другого».

Если судить по этой записи, Честняков был очень счастливым. А мы должны ощущать счастье оттого, что узнали о нем, можем приобщиться к его искусству, к мысли его и душе. Все, что он сделал для нас, чему учил, так свежо и живо сегодня, что кажется, и сам он живет по-прежнему в своем Шаблове, в доме, построенном из двух овинов, с волоковым оконцем, глядящим вдоль улицы. И как прежде, до поздней ночи и с раннего утра горит в нем огонек, и ложатся на холст изумрудные краски северного леса, голубоватые тона речной воды и розовые блики солнечной зари.

Разлетелись по свету его ученики — и молва о художнике разнеслась по земле. Свет благодарности рождает огонь памяти — лучший памятник человеку.

Однажды он записал в своей записной книжке: «Я давно родился на земле...». Эта запись мне вспомнилась, когда я, поднявшись на шабалу, посмотрела вдаль. В той первозданной земной красоте, которая мне открылась, невольно ощущаешь себя частицей природы, может, даже всего мироздания. Возникает чувство причастности к вечному, бессмертному.

Здесь зарождалась его любовь к красоте, кристальность души и чистота искусства. Он здесь обретал крылья, которые дал другим.

...Если бы вышел сейчас из дома, сел бы под своими любимыми тополями и непременно спросил бы собеседника:

— Слышишь что-нибудь?

— Слышу...

— А что слышишь-то?

— Вроде музыка какая...

— Молодец, хорошо слышишь, — обрадовался бы Ефим. — Это тополя поют...

Биография великого человека не всегда бывает равна его судьбе. Случается, что судьба уже очертилась ясно и прославила имя человека сначала в узком кругу специалистов, а там и в широком художественном мире, а биография еще только-только проясняется из медленно собирающихся документов. Именно так случилось с Ефимом Васильевичем Честняковым.

Он умер двадцать лет назад, в пору, когда человечество уже как будто выучилось ценить своих широко одаренных детей, и мечтатели восславлялись вровень с философами и, казалось, забвение уже никогда не властно будет распоряжаться памятью о талантливом человеке. Хищная Лета должна была вот-вот обмелеть, оставшись только на картах мифологии. Однако Честняков ушел из жизни неслышно для большого мира. Только окрестные старухи запомнили ключ, из которого он брал воду и сочли ее целебной, да деревенские наведывались на его могилу и брали понемногу земли, чтобы приложить к больному месту, потому что знали, что человек был не простой, и по старой традиции легко связывали эту «неотмирность» человека с чудотворством. Биография, не успев сложиться, обратилась в житие со всей заданностью этого жанра.