Все вслед за ним потянулись на улицу. Машин было несколько. Они стояли не выключая моторов, будто ожидали команды.

Наконец открылась дверца первой кабины и послышался знакомый, хотя и не такой бодрый, как всегда, голос Чернышева:

— Дядя Валя, я порожняк перехватил. Где твои «ходики»?

— Ходячие уже в перевязочной.

— Значит, к эвакуации. Поехали, ребята. — И он, махнув рукой, снова хлопнул дверцей.

Поспать так и не удалось. Начали свертывать запасную палатку, складывать имущество. А утром выявилось ЧП.

— Товарищ гвардии… капитан. — Галкин все не мог отвыкнуть от привычного обращения: сперва произносил слово «гвардии», потом делал паузу и добавлял «капитан».

— Ну, что там? — откликнулся Сафронов.

Галкин делал ему знаки и молчал. Когда вышли на улицу, санитар зашептал:

— Тама в кустах лежит… Я кличу — не поднимается.

Сафронов попробовал ускорить шаг, но не смог. Ноги стали тяжелыми и не слушались его.

За кустами, словно он специально замаскировался, и в самом деле виднелся человек. Еще издали Сафронов понял, что это еще совсем молодой солдатик, белоголовый и худой. Он лежал лицом вниз и не двигался, несмотря на все не прекращающийся дождь. Из-под шинели высунулась рука ладонью вверх. В ней набралась горстка воды и так и хранилась, изредка пополняясь звонкими каплями, стекающими с веток. Увидев эту руку с горсткой воды, Сафронов догадался: парнишка мертв.

«Как же так? — спросил он себя. — Как же так получилось, что мы все вместе просмотрели раненого и до сих пор не обнаружили?» По дороге к штабу Сафронов со страхом думал о том, как будет докладывать комбату, как объяснит это неожиданное ЧП.

Лыкова-старшего он отыскал возле машин, уже наполовину загруженных «срочным имуществом».

— Товарищ капитан! — Сафронов козырнул и показал глазами, что есть срочное и секретное дело.

Они отошли в сторонку.

— Товарищ напитан, там… в кустах мертвый обнаружен.

— Ну и что? — невозмутимо произнес Лыков-старший. — У нас не роддом. А может, его и привезли таким. Бывает.

— Что делать?

— Передать Рудику. Там у него от хирургов есть. Да один у Василенко умер. Вот вместе и похоронят.

Лейтенант Рудик занимался захоронением умерших…

Потом подали машину — началась погрузка. Взвод забрался на верхотуру, меж носилок и одеял. А Сафронов в кабину. Он не успел ничего ощутить — провалился. Уснул.

В самый разгар свертывания появился корпусной врач.

Был он необычно хмурым и недовольным. Еще раз указав на карте Чернышеву и НШ место новой дислокации и пути-дороги к нему, он кивнул старшему брату: идем.

Зашли в единственную, сохранившуюся еще штабную палатку.

— Что ж ты подводишь?! — без подготовки набросился Лыков-младший.

— А что такое? — спросил Лыков-старший и повел плечами.

— А то, что в армии нами недовольны. И смертность в медсанбате, и с эвакуацией запаздываем.

— Еще без опыта. Уморились люди. — И Лыков-старший потянулся к фляжке.

Не успел он поднести ее ко рту, Лыков-младший выбил фляжку из его рук:

— Сволочь! Ты чего добиваешься?

На одно мгновение лицо старшего брата напряглось так, что рябинки разгладились, и казалось, что он ответит младшему, ударит его, скрутит, но он пересилил себя, сдержался, молча поднял фляжку, прикрепил ее к поясу.

— Чтоб были вовремя! — бросил Лыков-младший и вышел из палатки.

Лыков-старший сел в уголок прямо на землю, подогнул колени и задумался. Усталость одолела его. Перед его мысленным взором протянулась вся его нелегкая жизнь.

Не сложилась она, не сложилась.

«Не под той сосной ты родился, Ванятка», — говорила ему сердобольная бабушка Феня.

«Ты у нас иголочка, а они все — ниточки», — утешала мать, часто защищая его перед отцом и дедом.

В семье Иван был старшим. За ним еще четверо, две сестры, вот этот Мишка, что сейчас меценатствует над ним, да еще маленькая — Дуся.

У нее, у этой младшенькой Дуси, погиб муж на этой войне, и она в девятнадцать лет осталась вдовой. «Сколько наших Лыковых уже не вернулось?!»

В родном уральском селе Боровом целая улица Лыковыми заселена, вся родня там до десятого колена. Ее так Лыковской улицей и называют. И там стоит потемневший от времени их пятистенок.

Он живо представил улицу, дом, ограду, тропинку к речонке Змейке, где они еще в детстве чебачков ловили: он ловил, а Мишка в ведерко складывал, считал и игрался рыбками.

«Игручий был. Хитручий был. Сколько раз мне из-за него от отца влетало, ящеренок несчастный».

Именно так Мишку прозвали в детстве: «ящеренок несчастный».

Иван помнит Мишку чуть ли не с самого дня рождения, помнит, как эта кличка появилась. За столом сидели, обедали. Мишка кусочек получше из общего чугуна вытащил.

— Скидай обратно, — прогудел дед Федор, который называл себя по-старинному, по-церковному — Феодор.

— Эт я для тебя, деда, — не растерялся Мишка, опасаясь удара в лоб дедовской деревянной ложкой.

— Вот ящеренок-то, — прошептала старшая сестренка Луша. — Хвост-то оставит, а сам дёру.

«Да, ловкий, — вздохнул Иван. — И жизнь у него гладко идет, по мягкой дорожке. А вот у меня… у меня она по ухабам да по колдобинам…»

Учение ему пришлось прервать. Отец плотничал, срубы по всей округе ставил, он, Иван, по дому помогал.

— Вот ведь незадача какая выходит, — ворчал дед Федор, сочувствуя внуку, — учение к пользе. Я вот церковно-приходску школу окончил, а тебе-то надо повыше. Советска власть права дала. Да што делать, собачья отрава. Отцу-то подмогнуть надо.

«Подмогал» Иван, тянул всех по очереди. А сам среднюю школу закончил только в тридцатом году, можно сказать женихом. И в армию, на действительную. Да не куда-нибудь, а на Дальний Восток, в самые конфликтные места.

«Ничего, выживу — в институт махну», — настраивал он себя. И чем больше возможность учиться отдалялась от него, тем сильнее ему хотелось учиться. Тяги к медицине он не испытывал. Чего не было — того не было. Но поступил Иван именно в медицинский институт. Честно сказать — по слабости. Мужчин туда не то что брали — затягивали. В других вузах конкурсы, а тут — милости просим. Поступил он без особой охоты, а учился не хуже других. На последних курсах так в передовые вышел. Такой уж характер, взялся — тяни, сдюжь, хоть на карачках, да выползи, собачья отрава, как любил говаривать дед Федор.

Он вдруг представил деда — тоже в войну помер, какой кряж был. До восьмидесяти лет в поле робил. Иван вспомнил такой эпизод. Давным-давно было. Вздумали пьяные мужики деда проучить. «Чо не пьет? Чо компанию не поддерживат?» А он припер ворота, не пускает во двор. Мужики не унимаются, ломятся. Тогда дед ухватил выездную кошевку в одну оглоблю и, как лопатой, начал размахивать ею над головой. Удрали пьянчуги…

— Да, хороший дед был, — прошептал Иван. — С пониманием.

Он вспомнил слова матери, когда его вызвали из города, оторвали от учебы: «Дедушка шибко не хотел, да чо делать? Отец-то спину сорвал, а он один разве управится?»

— Мы тоже отговаривали, — шептал ему вечером на полатях Мишка-братец и прижимался под овчиной, ластился.

— Молчи уж, ящеренок несчастный, — оборвала сестренка с печки. — Гостинца выпрашиваешь.

Никто Мишку в семье несчастным не считал, просто этим словом осуждали его увертливость. И, признаться, любили его. Иван так опекал, прикрывал своей широкой спиной. А Мишка за братом героем себя чувствовал.

— Может, и зря опекал, — прошептал Иван. — Наставили бы шишек, так, может, эта увертливость и прошла бы. А то ведь и сейчас. И сейчас…

Он припомнил недавний разговор слово в слово — тот, что прошлый раз накануне операции состоялся.

— Возьми себя в руки, пока не поздно! — кричал Мишка. — Ведь всего три года назад ты был прекрасным работником. И я у тебя делу учился. Перестань ныть о своей любви. Подумаешь, любовь! Не такая это сильная штука, чтобы из-за нее жизнь портить. Вон, привез я тебе невесту-красавицу, не упускай. Я помогу. Но и ты помоги. По крайней мере, не порти мне карьеру. Ты думаешь, мне очень хочется перед народом вырисовываться? Для всех добрым казаться? Перед генералом служить, как собака? Да пошли они все! Только надо, надо, надо! Нужны ордена, звание, карьера. Иначе мы с тобой, Ванька, никто, пустое место. В науке мы не сильны. Талантов у нас нет. А незаметными нам быть неохота.