Сафронова удивлял корпусной. Его настроение зависело от того, довольно или недовольно им начальство. А они, подчиненные, зависели от этого настроения.

«Но особенно-то радоваться нечему, — уж более благодушно рассуждал Сафронов. — Работа у нас идет еще негладко. Это даже мои санитары заметили».

Сафронов не знал, как ему быть. У него возникло предложение относительно легкораненых. Но примет ли его комбат? Одобрит ли корпусной? Соблаговолит ли поддержать ведущий, который все еще вспыхивает при виде Сафронова?

Решил посоветоваться с замполитом. Подойдя к его палатке, остановился. Донеслись покашливание и слова:

— Смелее, кхе-е-кхе… Входите, пожалуйста.

Сафронов вошел, поздоровался и обратил внимание на карту, что висела посредине над столиком у мачты. Карта как бы была центром всего, а все остальное просто ее окружало.

— Кхе-кхе… Интересуетесь положением?

— Да, конечно. Неужели мы настолько продвинулись?

— Именно, кхе-кхе. Теперь счет не на километры, а на сотни километров. До столицы родной Белоруссии дошли. Под Минском группировку окружили. Я вот, кхе-кхе, готовлюсь вас обо воем проинформировать.

— Нужно, — одобрил Сафронов. — А то мы и не представляем. До того заработались, что себя не помним.

— Значит, трудно? — опросил замполит.

— Трудно, — признался Сафронов. Ему легко было говорить с этим человеком, годящимся ему в отцы, и он ничего не скрывал от него. — Но ведь тем, кто непосредственно осуществляет все это продвижение, еще тяжелее.

Замполит пригладил седую, по-юношески непослушную прядку, согласился:

— Им труднее. Вы-то как раз видите, какой ценою, какой кровью достается нам победа, кхе-кхе. — Замполит прищурил глаза, посмотрел на Сафронова внимательно: — По вы-то, очевидно, пришли не за тем, чтобы слушать известные истины, кхе-кхе. Выкладывайте. Садитесь.

Сафронов сел на носилки, которые и здесь были и кроватью и стулом, признался:

— Да, действительно, не за тем. Хочу посоветоваться. Есть одна мысль относительно легкораненых.

— Слышал, кхе-кхе, от корпусного врача. Велит отправлять их не мешкая. Вы как, кхе-кхе, согласны с этим? То есть, кхе-кхе, не в смысле оспаривания приказания…

— Как раз не согласен, — поспешно ответил Сафронов.

— Вот как? — встрепенулся замполит. — Ну-ка, ну-ка.

— Они, конечно, создают определенные трудности, шумят, лезут, требуют, как говорят мои санитары, базарят.

— Значит, вы согласны с мнением корпусного врача?

— Как раз нет. По-моему, их нужно не в тыл отправлять, а у нас оставлять, держать в определенном отдельном месте. Зачем же нам своих бойцов терять? Тем более что большинство из них желает в свою часть вернуться. Там все привычное, обжитое, друзья, товарищи, командиры.

— В пехоте, я знаю, есть такие команды, — поддержал замполит. — А вы с начальством разговаривали?

— Пока нет. Боюсь — не одобрят. Лишняя нагрузка, беспокойство, забота.

Замполит закашлялся, кивал головой, будто извинялся за непредвиденную задержку, успокоившись, сказал:

— Хорошо. Я переговорю.

Возле аптеки Сафронова окликнул Штукин.

— Ты чего это здесь? — спросил Сафронов.

— Пытался решить свою проблему, — ответил Штукин и по привычке начал протирать окуляры. — Безнадежно. Эфир и хлороформ. А ведущий хлороформом не пользуется.

— Поговори с замполитом. Я только что от него. Приятный и мудрый человек.

Они невольно остановились. Над ними, не видимый в ветвях, выстукивал дятел. Этот звук как бы вернул их к мирной жизни, к спокойствию, к тихому раздумью. Они стояли несколько минут, слушая его, как музыку.

— А я сейчас карту видел, — сообщил Сафронов. — Наши здорово продвинулись. Под Минском большую группировку окружили. — Он усмехнулся. — Наш НШ тоже сообщил мне об этом, только почему-то велел проверить личное оружие.

— Стереотип, — по-научному объяснил Штукин. — Вырабатывается стереотип, и от него не скоро избавишься.

Сафронов добродушно, похлопал друга по плечу, но от насмешливых слов воздержался.

— Ты знаешь, какими умными у меня санитары оказались? Они мне так свое состояние описали, все наши недостатки, просто удивительно. И еще знаешь что — они быстрее нас с тобой пришли в себя.

Штукин снисходительно улыбнулся:

— Им проще. Они меньше затратили нервной энергии.

Сафронов не стал спорить. То новое в своих подчиненных, что он открыл для себя, было настолько бесспорным и отрадным, что оно не нуждалось ни в доказательствах, ни в одобрении.

Они шагали в ногу, вслушиваясь в тишину леса, в вечерние шорохи листьев, в отдаленные голоса людей, физически ощущая, как в них входит успокоение, восстанавливая утраченные силы. Даже говорить не хотелось. Даже вспоминать о прошедших тяжелых днях операции не хотелось.

Послышалась песня. Показалось, что поют где-то в стороне, среди дальних берез, а не у палаток. Подумав, Сафронов догадался: эхо улавливается раньше самой песни.

— Это Виктория, — произнес Штукин. — Наша старшая операционная.

«У меня тоже есть свой певец», — хотел сказать Сафронов, но его опередил сам Лепик.

Именно его голос откликнулся на песню, как бы вызывая первый на невинную схватку:

И в ответ отозвалось сразу несколько сочных голосов:

— Это мои, — с гордостью произнес Сафронов.

И для себя заключил: «Оставлю Лепика. Он приноровился к делу, притрется, приловчится».

Пришла почта. Все остальные события отошли на второй план. Весь медсанбат углубился в чтение. Люди остались наедине с письмами. Короткое время стояла непривычная тишина. Было слышно, как в госпитальном взводе стонут раненые да у штаба урчит дежурная полуторка. Сам шофер тоже читал, пристроившись на подножке.

А потом начались разговоры. Обмен впечатлениями. Сафронов шел мимо палаток, и со всех сторон слышался оживленный говор.

— Ой, девчонки! Сестренка замуж выходит… Так она ж младше меня.

— Бабы-то в колхозе урожай собирать готовятся… На коровах пахали.

Сафронова догнал Галкин. Улыбка во всю физиономию.

— Товарищ гвардии… Внучонок народился.

— Поздравляю.

— Все не было, не было, а тута… Видать, к победе.

Сам Сафронов тоже спешил к Штукину поделиться своими новостями.

— А он вон там, с березками обнимается, — хихикнула пухлая сестричка, которую все в батальоне называли Пончиком.

Штукин действительно стоял неподалеку от хирургической палатки, обхватив молодую березу и держа в руке исписанный лист бумаги.

— Что, все еще эфир действует? — в шутку спросил Сафронов.

Штукин как-то обалдело посмотрел на него поверх очков и не ответил.

— Что-нибудь случилось?

— Представь себе, она ждет! — прошептал Штукин.

— О, черт бы тебя побрал! — выругался Сафронов. — Я думал, несчастье какое…

— Есть и несчастье. Вон у Виктории брата убили.

Это сообщение разом испортило настроение. Еще одно открытие сделал он для себя: «Радость не для всех одинакова. Даже долгожданные письма иногда приносят огорчения».

И в его взводе, оказалось, не все улыбались. Лепик не получил писем.

— У меня, стал быть, под немцами были. А куда кого — неведомо.

И все-таки весь этот день общее настроение в медсанбате было приподнятое. Его поддерживал и укреплял замполит. После обеда он собрал всех свободных от службы и рассказал о положении на фронтах. И показал свою карту. Все удивленно смотрели на нее, будто не веря глазам своим.