Вопрос: Не оказался ли ядерный щит для нашей страны непосильным бременем? Не обескровил ли нас атомный проект?

Ответ: Атомный проект спас нашу науку, потому что физику ожидали такие же гонения, как генетику и кибернетику, которые оправиться не могут до сих пор. Благодаря атомному проекту в стране колоссально возросла роль интеллекта, и властям стало очевидно, что без него крупных задач не решить. Атомный проект дал толчок развитию передовых технологий во всей промышленности. Все наши нобелевские лауреаты были связаны с атомным проектом. Однако я считаю, что в ядерной гонке надо было остановиться в начале 1960-х, когда установился ядерный паритет, а мощность зарядов была уже очень велика.

Вопрос: Во время визита президента РФ в Саров речь шла о создании суперкомпьютеров, которые должны обеспечить наш технологический рывок. Но нужны ли сейчас нашей науке суперкомпьютеры и не окажется ли это новой тяжелой ношей?

Ответ: Нашему ядерному центру суперкомпьютер необходим, совершенствование ядерного оружия без него невозможно. Есть еще несколько важных задач в авиастроении, климатологии и метеорологии, атомной энергетике, но в целом суперкомпьютеры российской наукой пока не востребованы. Боюсь, как уже бывало, опять деньги потратим, а результата не будет.

Вопрос: Наша наука работала на нобелевском уровне. Когда и по каким причинам, на ваш взгляд, началось отставание?

Ответ: Спад в науке произошел в 1970-х годах. Сказались ошибки, допущенные при Хрущеве, который запретил ученым преподавать в вузах и стал распылять средства, развивая науку не вглубь, а вширь, пытаясь освоить все области. В последние годы наметилась положительная динамика, но предстоит сделать еще много, чтобы поставить науку в России на прежний уровень. Но если не поднять экономику, к науке обращаться бессмысленно. Промышленность задышит – и наука проснется. Пока только 30 процентов товаров в стране отечественного производства.

Несмотря на все проблемы, я остаюсь оптимистом. Думаю даже Союз оптимистов создать. У меня мечта есть – по примеру дореволюционного проекта железной дороги через всю Россию, поднявшего экономику, протянуть до Тихого океана новую экологически чистую железную дорогу, которая будет работать на атомных станциях, выстроенных вдоль трассы. Это был бы колоссальный рывок в области высоких технологий.

Вопрос: Почему, несмотря на все призывы, не удается запустить инновационную экономику?

Ответ: Бед много, но главная – жуткое, тотальное засилье чиновников. Такого засилья не было ни при какой власти. Никто никого не слышит, разговаривать можно только с одним чиновником, под которым непосредственно ходишь. Из одномерного пространства вырваться невозможно. Во многих областях кооперация разваливается, как случилось с «Булавой». Не дай бог, развал дойдет до атомной отрасли.

Вопрос: Мораторий на ядерные испытания сохраняется 20 лет. И вы продолжаете совершенствовать ядерное оружие. Но можно ли это делать без испытаний?

Ответ: Можно. В ядерном оружии много сложных систем, и испытания продолжаются, только без ядерных взрывов. Совершенствование боевой части требует все более сложных научных моделей. Продолжается математический обсчет сделанных в XX веке испытаний. Их проведено столько, что считать параметры будут наши потомки.

Вопрос: Ведутся переговоры о дальнейшем сокращении ядерных вооружений. До какого предела, на ваш взгляд, можно сокращать ядерные силы?

Ответ: Я знаком с американскими работами, где оценивается, сколько потребуется обычных вооружений, чтобы вывести из строя ядерный потенциал России. Мы близко подошли к тому рубежу, когда дальнейшее сокращение будет угрожать нашей безопасности. 1 675 боеголовок – это предельная цифра. При этом нам необходимо развивать ракетную технику нового поколения.

Вопрос: В годы вашего директорства в Сарове началось активное восстановление храмов. Зачем вы расходуете средства на непрофильную деятельность?

Ответ: История России трагична, и страна просто бы не сохранилась, если бы наш народ не проявлял в драматичные моменты высочайшей духовной силы. Из всех общественных институтов только церковь всегда была с народом и поддерживала эту духовную силу. И сегодня церковь может сделать очень многое, потому для собственного спасения ее необходимо поддерживать. Каждый год в России от пьянства, аварий, пожаров погибает 100 тысяч человек. Разве мы пьянь и рвань? Не верю. Без церкви наше общество не выздоровеет. И наука ему будет не нужна.

2009

Вопрос: Евгений Петрович, подытоживая долгую жизнь, могли бы вы сказать о каких-то главных принципах, которым не следует изменять? И чего больше в судьбе человека – его собственных усилий, случайного стечения обстоятельств или, может быть, предначертания свыше?

Ответ: Я до сих пор живу по принципу, который можно выразить двумя знаменитыми фразами из русской словесности: «не могу молчать» и «кто-то должен». К этому принципу пришел не сразу – ему научила сама жизнь, Мне есть, что вспомнить, хотя путь был совсем не гладкий и, тем более, он не был усеян розами. После школы, когда в СССР была объявлена пятилетка химии, поступил в Московский институт химического машиностроения. К началу войны закончил школу стрелков-радистов. Мама всю войну молилась за меня Николаю Угоднику, и столько чудес и необъяснимых избавлений, как на фронте, я не встречал больше никогда. Я прошел Смоленщину, Калининский и Западный фронты, Северный Кавказ, Сталинград, Белоруссию, Литву. Кроме боевых вылетов, я, поскольку с детства свободно говорил на немецком языке, был переводчиком при допросах пленных.

Именно на фронте я составил первый труд по филологии. У пленного немецкого летчика изъяли книгу о подвигах фашистских асов. В тексте было много специальных терминов, необходимых при допросах летчиков. Я был тогда в звании лейтенанта и стал составлять словарик, но фотографии Гитлера по наивности не вырвал из переплета с корнем. Офицер СМЕРШа пожалел меня, а словариком потом пользовались профессиональные переводчики. Но самой большой удачей я считаю то, что по зрению меня не приняли в Военно-воздушную академию командно-штурманского состава, а направили в Военный институт иностранных языков Красной Армии. Хотя здесь Николай Угодник точно ни при чем. Так из химии я попал в авиацию, из авиации – в филологию, которая стала моим призванием.

Наверное, я один из немногих в моем поколении, кто материально живет неплохо. Но я постоянно встреваю в споры, пытаюсь бороться за правду, не глядя на чины и влияние оппонентов. Я и с членами Политбюро спорил, и с советниками президента страны, и с министрами. И на реформу Академии, которую сейчас затеяли, стараюсь по мере сил повлиять в лучшую сторону. И в Высшей аттестационной комиссии голосую не как нужно, а по правде. Искусство старости состоит в том, чтобы дожить свой век достойно.

Вопрос: Евгений Петрович, в зарубежных поездках замечаешь, что во многих странах год от года все чаще слышится русская речь. Причина, видимо, в том, что рост экономики России приводит ко все более тесным контактам, к увеличению потоков наших бизнесменов и туристов. Может быть, объявленный президентом России Год русского языка – искусственное мероприятие и отношение к нему является следствием глобальных политических и экономических процессов, а не чиновничьих усилий?