Новое, еще более сильное проникновение в глубины российской народной и православной сути довелось пережить Елизавете Феодоровне в июле 1903 года, в дни прославления в Сарове преподобного Серафима, куда она вместе с супругом сопровождала императорскую чету.

Трудно удержаться, чтобы не привести здесь строки из письма Елизаветы в Дармштадт, к сестре (Виктории): «Мы ехали шесть часов в экипажах до монастыря. По дороге в деревнях красивые, здоровые люди были живописны в ярко-красных сарафанах и рубахах. Монастырь очень красив и расположен в необъятном сосновом бору. Богослужения и молитвы, читаемые в нем, были замечательны. Святой Серафим… был известен чистотой и святостью своей жизни, исцелял больных и нравственно поддерживал к нему обращающихся, и после его кончины чудеса не прекращаются. Тысячи и тысячи людей со всех концов России собрались в Сэров на день его прославления, привезли своих больных из Сибири, Кавказа… Какую немощь, какие болезни мы видели, но и какую веру!. Казалось, что мы живем во времена земной жизни Спасителя. И как они молились, как плакали, эти бедные матери с больными детьми, и, слава Богу, многие исцелились. Господь сподобил нас видеть, как немая девочка заговорила, но как молилась за нее мать!.. »

По-прежнему она продолжает усердно молиться, творить конкретные дела милосердия. Они были воздухом, которым она дышала, ей казалось, что поступки и помыслы ее все еще несовершенны. В своей ежедневной многотрудной и многогранной деятельности она жаждет духовного подкрепления, наставничества, вразумления. И она едет по монастырям, ведет беседы с подвижниками земли Русской и приходит к неустанному творению Иисусовой молитвы.

Она призывает своих близких молиться за заблудший род человеческий, в это тревожное для России время: Российской монархии и мирной жизни русского народа оставались последние несколько лет. Все явления и процессы воспринималось ею только через слово Божие, а потому мудро и милосердно. «…Ты стоишь на более высокой ступени лестницы на небо, — утешает и духовно подкрепляет она в своем письме брата, скорбящего об умершей восьмилетней дочери, — а я все еще ниже тебя. Я так сильно стараюсь подняться вверх, но, кажется, всегда скольжу вниз опять…».

Так говорит о себе та, которая проявила удивительные организаторские способности все на том же поприще милосердия, только в крупном масштабе, — во время русско-японской войны. Ее опыт работы в области благотворительности развернулся беспримерно. Здесь уже она смело использовала свое высокое положение и популярность в Москве и заняла все залы Кремля (оставив только Тронный) под швейные мастерские, в помощь солдатам фронта. На призыв Великой княгини откликнулось огромное число женщин из самых разных слоев общества. Она вдохновляла всех, кто находился с ней в общении. Ее помнили тогда одетой в простое бледно-серое платье, помнили ее правильные черты лица и заботливую, согревающую улыбку.

Трогательные воспоминания оставила нам игуменья Гефсиманской обители в Иерусалиме Варвара, с которой долгое время общались русские люди. По промыслу Божию, в 1904–1905 годах, она, будучи еще несовершеннолетней девушкой, Валентиной Цветковой, вызвалась тоже работать в этих кремлевских мастерских. И она хорошо помнила Великую княгиню, помнила ее как неутомимую труженицу, при этом обладавшую редким обаянием и духовной красотой. Матушка Варвара сохранила письмо к ней от Елизаветы Феодоровны, где та поздравляла ее с шестнадцатилетием и оставила на память наставление: счастье на земле можно обрести только следуя евангельской любви к Богу и к людям, и в делах милосердия. Удивительно, что когда они встретились первый раз, Елизавета Феодоровна произнесла: «Валентина будет моей».

Тучи над Россией сгущались все больше. Революционные взрывы учащались, в прямом смысле. Террористы работали коварно и методично. Тяжкое горе и испытание выпало и на долю Елизаветы Феодоровны. В феврале 1905 года Великий князь Сергей Александрович был разорван на куски бомбой террориста-фанатика.

Елизавета Феодоровна, по долгу своей работы посещая в госпиталях раненых, видела кровь и изуродованные войной тела солдат, но то, что предстало перед ней теперь, по своему ужасу превосходило всякое человеческое воображение: на снегу, пропитанном кровью, в разных местах лежали куски тела и костей ее мужа, клочки одежды и обуви. Это были останки того, кого она видела еще несколько минут назад живым и здоровым и кого беззаветно и преданно любила.

Были принесены солдатские носилки, и великая княгиня, стоя на коленях в снегу, стала собирать куски тела, молча, без криков и слез, с остановившимся взглядом мертвенно-бледного лица. Под погребальные удары колокола Чудова монастыря собранные останки, накрытые чьей-то солдатской шинелью, внесли и поставили перед амвоном храма. Все, включая священников, находились в состоянии глубокого шока. Елизавета Федоровна простояла на коленях, не двигаясь, всю службу. Не подвиг ли это?

Отсюда для Елизаветы Феодоровны начался уже необратимый путь к мученическому венцу.

В маленькой церкви Чудова монастыря Великая княгиня Елизавета ночами в уединении молилась за душу новопреставленного супруга. И здесь, в Чудовом монастыре, она почувствовала помощь и укрепление от святых мощей святителя Алексия, митрополита Московского, которого в дальнейшем стала очень почитать. Именно этот русский святой пастырь вложил в ее душу желание посвятить свою дальнейшую жизнь Богу.

Но ступени к Божиему венцу всё поднимались, а шаги по ним всё тяжелели. Еще сама не сознавая того, она стала готовить себя к полному самоотречению и самопожертвованию для блага других.

Не давая воли своим чувствам, она волнуется о других: отправляет телеграмму своей сестре-императрице Александре Феодоровне, прося не приезжать на похороны, т. к. та нянчила младенца цесаревича. Опасность грозила и императорской чете.

Она справляется о состоянии тяжело раненого кучера Сергея Александровича и, узнав, что тот в мучениях умирает, переодевшись из траурного в обычное платье, едет к нему. «Он направил меня к вам», — сказала она с улыбкой, и, успокоенный «спасением» Сергея Александровича, преданный кучер скончался в ту же ночь.

На третий день после трагической смерти мужа Елизавета Феодоровна едет в тюрьму, где содержится убийца Великого князя террорист Каляев. Она не испытывала ненависти к нему, но жалела его душу, заблудшую и запутавшуюся в сетях фанатизма. И все были поражены величием ее духа, нравственной высотой и силой ее души. Как всегда, здесь не было и тени рисовки и позы, а лишь истинное милосердие. Растопить сердце убийцы было невозможно, по крайней мере, внешне. Ведь он считал себя мучеником за идею. Но идея без Бога никогда не просияет. Великая княгиня написала прошение на Высочайшее имя, прося государя о помиловании убийцы. Преступник от помилования отказался. И все же, как пишет брат Елизаветы Феодоровны в своих воспоминаниях, по сообщению стражника, Каляев положил иконку, подаренную ему вдовой его жертвы, рядом с собой на подушку…

Она крепко любит Россию и глубоко переживает все, что случилось с этой страной к 1905 году, когда полным ходом шагала революция. Все действия Елизаветы Феодоровны, ее мысли и побуждения — всё говорит о ее твердой решимости во всем и что даже при самой опасной ситуации она не только не оставит России, но готова в ней и умереть.

Новые пути и дела все чаще занимают ее душу, ум, руки. В Ильинском был организован госпиталь для раненых, где, не жалея себя она ухаживала за несчастными, утешая их словом и улыбкой. В Москве, около Кремля был открыт еще один госпиталь — также ее стараниями.

Но «все идет от худшего к худшему, — пишет она брату в декабре 1905 года, — и не надо строить себе никаких иллюзий, что лучшее время наступит через несколько месяцев. Мы живем во времена революции. Как все обернется — никто не знает… Физически мы себя чувствуем хорошо и имеем крепкие нервы и не думаем переезжать. Ничто не сможет заставить меня оставить это место Я буду или жить или умру здесь. Мне кажется, что я вросла в это место, и не боюсь. Я вполне спокойна и счастлива сознавать, что мой дорогой находится в мире близко от Бога… Наша земная жизнь готовит нас к Следующей. Да благословит вас Господь…».