И человек оказался действительно очень сильным, потому что прошел через все джайнистские испытания и победил рожденных джайнами аскетов. Он негласно стал практически главой всей джайнистской общины.

Через двадцать два года — он был в Варанаси — умерла его жена, которую он оставил в индуистском кругу. В своей автобиографии он говорит: «Я почувствовал большое облегчение».

Когда я прочитал об этом, я написал ему письмо: «Твоя фраза многозначна. Она значит, что ты все еще считаешь свою жену своей женой. Она значит, что ты чувствуешь вину, потому что оставил ее в бедности, без финансовой поддержки, а сам ушел; что эти двадцать два года не смогли изменить тебя — отношения с женой все еще целы и невредимы».

Когда он получил мое письмо, он был очень зол. Один из моих друзей был при нем — редактировал его книги и выполнял другие работы. Он написал мне, что Ганешварни очень зол.

Я сказал: «Это показывает, что все, что я написал, правда. Его гнев — это согласие. Скажи ему, иначе на что тут можно злиться? Если бы то, что я написал, было неправдой, он бы просто рассмеялся, а он не ответил мне. А от тебя я слышу, что он очень зол; он якобы миролюбив, поднялся над гневом, но он никуда не пришел. Он просто загнал себя в рамки определенной дисциплины, потому что его окружает такое уважение, его эго удовлетворено, и люди говорят: „Великий человек“. Его жена умирает, а он не чувствует печали; наоборот, он говорит: „Какое облегчение“».

И когда я указал на это тем людям, которые говорили, что это демонстрирует свободу от привязанности, то подчеркнул: «Не в этом случае. Это означает, что он был привязан и ждал ее смерти. По сути, возможно, в уме он убивал ее много раз; иначе почему он чувствует облегчение?

Двадцать два года эта бедная женщина убирала дома других людей, как-то пытаясь выжить. Он никогда не заботился о ней. Он стал великим святым, но на уровне бессознательного эти слова „какое облегчение“ показывают: он рад, что его жена умерла. Жена оставалась его женой».

И такие люди — такая среда — существуют по всему миру во всех религиях.

Поэтому Гурджиева начали подозревать… «Он просветленный или нет? Он пытается продлить жизнь своей жены; просветленный должен быть беспристрастным: умирает кто-то или живет, для него не имеет значения».

Но они не понимают, что он действует совершенно по другой схеме и что для него речь идет не о жене; для него речь идет о растущей душе, которая находится на грани вступления в целое. Если эти несколько дней будут упущены, кто знает, сколько еще жизней ей придется страдать, и будет ли у нее еще такой мастер, как Гурджиев, — вопрос сложный.

Поэтому если вы смотрите на это без предубеждения, то все ясно, если же у вас есть предубеждение… он делал это не только со своей женой, он практиковал то же самое с другими учениками. Но и тогда возникла проблема, потому что все те ученики, с которыми он практиковал на смертном одре, помогая прожить немного дольше, были русскими; потому что они были более развитыми — он работал над ними.

Теперь представители Запада решили, что это дискриминация. Так рассудок может придумать фактически обоснованные аргументы: «Он никогда не проводил это ни с одним представителем Запада; но к русским у него другое отношение, потому что он сам русский».

Это просто абсурдно, что человек с качествами Гурджиева может быть пристрастным. Но, конечно, если человек развитый — а те русские продолжали развиваться лучше, чем представители западной цивилизации, по той простой причине, что они были изолированы в своем лагере. Их язык не позволял им выходить за его пределы. Они уже давно знали Гурджиева и намного глубже понимали этого человека.

Представители западной цивилизации стали приходить из-за моды. Быть с Гурджиевым стало модно; они приходили, а через несколько дней покидали его — потому что быть с ним было не так-то легко. Он был трудным человеком и очень нелогичным в своей методике; но его методы были весьма эффективны внутри его системы.

Для вашей логики это может быть абсолютно необоснованно. Например, Беннету он сказал: «Сегодня ты будешь без остановки рыть траншею в двадцать футов длиной, в четыре фута глубиной, в два фута шириной» — никакого перерыва на кофе, никакой пищи. — «Ты не можешь никуда отойти, даже в туалет. Ты должен рыть канаву без остановки».

Беннет старался изо всех сил: «Чем быстрее это будет сделано — тем лучше, и я буду свободен». К вечеру работа была закончена. Гурджиев подошел и сказал: «Хорошо. Теперь закопай ее, чтобы она выглядела так же, как до того, как ты начал копать. И будешь свободен».

Беннет сказал: «Боже мой, как это глупо. Если ее закапывать так, чтобы она стала такой же, какой была, то она станет такой же, какой была утром. К чему вся эта пытка?» Логический ум не может осознать это.

Но Беннет оставался с Гурджиевым долгое время и немного позже понял, что он делал, — потому что почувствовал это сам. Когда он докопался до того момента, когда почувствовал себя настолько уставшим, что ему казалось, он сейчас упадет, внезапно, в этот самый момент, он почувствовал огромный прилив энергии, стала доступна свежая энергия. Он был удивлен — откуда? Он даже не выпил свой чай. И с этой свежей энергией он снова начал копать.

К вечеру он был обессилен, снова на грани того, чтобы рухнуть на землю, и тогда произошел второй прилив энергии в его существе — самый сильный из тех, что он когда-либо чувствовал в своей жизни. Но пока вы не прислушаетесь к его внутреннему опыту, это упражнение будет казаться совершенно абсурдным. Ни один человек в здравом уме не останется с Гурджиевым, если ему нужно будет делать такое.

И только позднее, когда Беннет лежал в своей постели: он всю ночь не мог заснуть, потому что второй прилив энергии был настолько сильным, что мешал ему заснуть, призывал его делать что-то, — он сказал: «Это абсолютное помешательство. Я работал целый день. Я никогда не делал такую работу. Я писатель, а не копатель могил».

На следующий день он спросил об этом Гурджиева. Тот сказал: «Я хотел, чтобы ты понял, что в тебе есть энергетические слои. Первый слой — твоя обычная повседневная работа. Его достаточно для выполнения твоей обычной повседневной работы. Но если ты выйдешь за его пределы, то почувствуешь себя полностью обессиленным, тебе будет казаться, что ты умрешь, если продолжишь; но в этот момент как раз надо продолжить, потому что только тогда вступит в силу второй слой.

Он действует только тогда, когда в тебе достаточно упорства, чтобы спровоцировать его, чтобы вызвать его. Это твой экстренный слой. Ты устал и собираешься спать, но твой дом охватывает пламя — и внезапно вся твоя усталость исчезает, и всю ночь ты тушишь огонь и абсолютно не чувствуешь усталости. Задействован экстренный слой.

А третий слой — это космический слой, он неисчерпаем; если один раз ты прикоснулся к нему, ты познал его и сможешь проникнуть туда. Тогда ты сможешь творить чудеса, которые будут казаться чудесами другим, но не тебе, потому что ты будешь знать, что у тебя есть эти достижимые слои».

Почти все до смерти работают в первом слое.

У Гурджиева своя система, которая отличается от типичных, традиционных религий — в них ничего нет. И его нельзя судить по критериям, пригодным для других людей; его можно судить по его собственным критериям. Поэтому сначала попробуйте разобраться в его системе и только потом судите — если вы имеете склонность судить.

Он был одним из наиболее непонятых людей в мире по той простой причине, что все судили, руководствуясь своим предвзятым умом, а перед ними был человек, который впервые попытался открыть тайное учение; но не преуспел.

Он потерпел полную неудачу, не по своей вине — невозможно представить человека лучше, чем он.

Но тупоголовость заурядных людей, которые населяют Землю, действительно невозможно пробить.

Ошо, когда я была маленькой девочкой, моя мама брала меня с собой в поход по магазинам. Почти каждый день мы заходили в особый магазин, где лавочник, после того как мы приобретали все что нужно, всегда давал мне конфету.