(г) И наконец, особо следует выделить такое понятие, как вилайа. Внешне оно не выходит за рамки суфизма, хотя внутренне почти не связано с мистицизмом. Кажется парадоксальным тот факт, что всех основателей орденов принято считать вали, тогда как мистики типа ал-Мухасиби вали не были. Однако суть раннего учения о вилайа в том, что способности вали не были известны окружающим их людям.

Удобства ради следует различать два типа вали — избранные Богом извечно и те, кому Бог ниспослал особую милость, очевидно, за их милосердные деяния (минна). Первая концепция рано появляется в суфийской философии, что подтверждается высказыванием ал-Джунайда: "У Бога есть избранники (сафва) среди его рабов, чистейшие из его творений. Он избрал их для вилайа и выделил их, ниспослав им особую милость (карама)... Именно их он сотворил из вечности для себя, для того чтобы они пребывали с ним"[431].

Как и гнозис, о котором только что шла речь, этот дар никак не связан с какими бы то ни было личными заслугами или прохождением Пути познания. Можно быть вали и при этом быть полностью лишенным мистического дара, равно как можно быть мистиком, которому как озарение дано высшее видение Божества, и при этом не быть вали[432]. Отторжение вилайа от тасаввуф, а также связь орденов с вилайа знаменует ослабление связи орденов с мистицизмом[433].

Поскольку исследование такого общего характера, как наше, не дает возможности во всех деталях рассмотреть учения различных орденов, мы ограничимся здесь перечислением нескольких основных концепций и направлений, общих для большинства орденов, не забывая при этом о только что установленных различиях между ними.

Мусульманин-мистик начинает с постижения таухида (единства) и шар' (данного в откровении закона), а затем, во время прохождения мистического Пути познания, он стремится постичь их внутренний смысл (ал-ма'на-л-батини). Он верит, что таухид/шар', воспринимаемые как единая реальность, и есть основа мира и его сущность. Он глубоко постиг тайну бытия и считает, что стихию небытия можно устранить и прийти к союзу с Богом через цепь исламских откровений. Единение с Богом — краеугольный камень учения, но суфий вкладывал в это понятие (доктрина унификации), как и в понятие закона (шар'), мистический смысл. Мусульманин-теософ идет еще дальше. Однако изложение теософской доктрины выходит за рамки нашей задачи, за исключением тех ее аспектов, которые стали составной частью философии орденов. Великие теософы, испытавшие состояние кризиса, во время которого раскрывается мир невидимых вещей, как правило, балансировали на границе ислама, вызывая осуждение ортодоксов, которые считали Бога и таинство жизни непостижимыми.

Ал-Кушайри создал Путь познания для мистиков, ищущих средний путь via media:

Последователи шейхов, возглавлявших ордены, нередко впадали в крайность, отстаивая их ортодоксальность. Именно по этой причине мы не находим ни одной тарики, где бы открыто говорилось о заимствованиях из учений таких теоретиков, как Ибн ал-'Араби или Ибн Саб'ин[435], хотя едва ли можно представить себе развитие идей тасаввуфа без учета влияния идей первого из них, идей, которые так или иначе просачивались в учения орденов. В итоге руководителям орденов, несмотря на их явное стремление приспособиться к шари'а, так и не удалось избежать подозрений ортодоксов. Не колеблясь, ортодоксы в своей массе отказались признать высказывание ал-Кушайри о том, что "шари'а есть хакика". Особое недоверие у них вызывали положения, утверждавшие, что суфизм — это эзотерический путь познания, тайная религия, доступная только избранным. Эту сторону доктрины руководители орденов старательно затушевывали, и, надо сказать, не без успеха, обратив в конце концов суфизм в систему поклонения Божеству, высшей морали, эмоциональных упражнений и облегчения от страданий. Но в то же время своей концепцией вилайа они поощряли и поддерживали мысль о практической приложимости доктрины избранности.

Как было показано, суфизм никогда полностью не вписывался в профетическую структуру ислама, ему лишь разрешалось существовать рядом с ней, ордены же служили средством, при помощи которого различные аспекты суфийской доктрины подгонялись под восприятие и нужды простого человека.

Границы данного исследования не позволяют нам подробнее остановиться на суфийских Путях познания во всем многообразии их вариантов. Лучший гид в этом случае — труды самих суфиев, но при условии, что исследователь откажется от попыток свести суфизм к единообразной схеме или представить его в виде единой философской системы. Мы же хотим только привлечь внимание читателя к частным аспектам суфизма, которые нашли выражение (а в некоторых случаях и оформление) в орденах.

Здесь, очевидно, следует дать краткую справку о раннем мистицизме. Мистицизм на первых этапах неизбежно должен был столкнуться со всей сложностью доктрины танзих о том, что не существует двусторонней связи между Богом и человеком, ибо любовь может существовать только между подобными, в то время как Бог совершенно не похож ни на одно из своих творений[436]. Мистики сломали барьер, воздвигнутый создателями этой доктрины, поскольку в основе мистического подхода лежит вера (т. е. знание, данное в опыте) в то, что имеется внутреннее родство или связь между человеческим и божественным, между Творцом и творением, хотя интерес мистика в этом соотношении Бог — человек был постоянно обращен к божественному, а не к человеческому полюсу. Доктрина любви (Коран, V, 59), которую проповедовали ранние мистики Зу-н-Нун ал-Мисри, Раби'а ал-'Адавиййа, ал-Мухасиби и ал-Халладж, возбуждала величайшее подозрение тех, кто избрал для себя узкие рамки ортодоксального ислама[437], и в дальнейшем, в процессе борьбы мистического Пути за существование (обнаружилось, например, что ортодоксам проще проглотить верблюда, чем комара), мистицизм утратил свою первоначальную простоту и непосредственность общения, превратился в эзотерический Путь; изменилось и отношение Бог — человек: возник вопрос, существует ли на деле различие между Богом и человеком?

Этот ранний мистицизм не был известен членам орденов. Они не читали трудов ранних мистиков[438]. Следует сказать, что высказывания последних приводились в литературе орденов в форме мистического предания (хадис), но не затем, чтобы с их помощью учить Пути познания, а лишь для того, чтобы разъяснить или подкрепить какой-либо пункт в уставе ордена или тезис в его учении. Скудное число хадисов, как профетических, так и мистических, в трудах ранних суфиев резко контрастирует с их обилием в суфийских сочинениях руководителей орденов, например в "'Авариф" Шихабаддина ас-Сухраварди. Первые писали о своем непосредственном опыте, а вторые вынуждены были авторитетно обосновать и снабдить примерами из прошлого каждое положение ордена.