На третьей стадии шейхи были полноправными членами общества, жили с семьей, содержали дома для дервишей и странников на специальном участке отведенной земли, где находился комплекс зданий, либо в каирских арендованных многоквартирных домах. Такое общежитие называлось завийа. Но суфии, связанные с определенной обителью, если даже они имели семью в городе, жили в относительном отрыве от естественных уз, поскольку главным в жизни становятся узы с духовной семьей.

Потребность идти индивидуальным мистическим Путем, стремление покинуть общество никогда не исчезали у суфиев. Правда, практика мистического Пути нередко вырабатывала безразличие к вопросам общественной морали, но тем не менее посвященные суфии или дервиши независимо от того, жили они в завийи или же вели бродячую жизнь, не считались у обычных людей бунтарями против общества. Их воспринимали как членов общества, выполняющих определенную социальную функцию. Жизнь, посвященная ордену, несовместима с ограничениями, накладываемыми семьей, и поэтому большинство дервишей либо почти не жили со своими семьями, либо их вовсе не имели. Так постепенно терялись связи с обширным кланом отчего дома и соплеменниками в деревне, связанными родством. Освободившись от родственных и социальных пут, дервиши могли свободно передвигаться. Часто, поселившись где-нибудь, они вели отшельническую жизнь, причем жители ближайшей деревни и местные скотоводы извлекали из этого немалую выгоду. После смерти святого его барака не исчезала и отныне была связана с его могилой и считалась ее неотъемлемым достоянием.

Помимо потребности отдаться целиком вере было много причин, которые могли привести человека на стезю дервишества. Суфийский Путь привлекал людей определенного темперамента своей завораживающей духовностью и таинственностью, призывом исследовать неизвестные царства, открытые только тем, кто готов посвятить себя служению ему. И опять же, если у вас живой ум, самый легкий и безопасный способ развивать его в обществе, ставшем для вас невыносимым, — это надеть рубище дервиша[644]. Выше говорилось о том, что посвящение еще не делало человека суфием. Не только Ибн Баттуте, которого, очевидно, никто не считал суфием, нравилось собирать иджаза. Большинство персидских поэтов прошли посвящение в ордену однако многие из них покинули Путь ради двора и богатых покровителей, таверен, где можно было пить вино, предаваться беседе и слушать музыку. Все это привлекало гораздо больше, чем ханака с ее суровой дисциплиной, требующей подчинения шейху. Их природного таланта было достаточно, чтобы писать вдохновенные суфийские стихи, так как мистический опыт необязательно есть опыт религиозный — он может быть чисто эстетическим. Я не считаю, что в книге, посвященной мистицизму, следует входить в детали спора о том, был ли, например, Хафиз суфием. Хафиз писал разные стихи, в том числе и мистические; образность могла служить ему дорогой к свету. Есть мистики, как, например, араб 'Умар б. ал-Фарид и перс Джами, для которых было естественным выражать себя в поэзии, и такие поэты, как 'Аттар, которых увлекали мистицизм, мистический опыт или причудливые фантасмагории. И те и другие были, на наш взгляд, суфиями. Повторяем, мы не делаем различия между шейхом, предающимся мирским радостям, и тем, кто избрал уделом бедность и аскезу, поскольку моральные качества не имеют никакого отношения к концепции вилайа ни в одной из форм ее проявления. Количество божьей милости, которой удостаивался шейх, — единственный критерий, признаваемый обществом.

На этой третьей стадии были искатели истины, вступившие на путь ученичества под руководством наставника. Иногда они жили в завийи, а иногда продолжали вести обычную нормальную жизнь, как 'Али ал-Хаввас, главный учитель аш-Ша'рани. Он не основал завийи и не делал попытки использовать свою бараку. Сначала он торговал красками, а потом, судя по его прозвищу (лакаб), стал "плести циновки из пальмовых листьев"[645]. Для того чтобы вести жизнь посвященного суфия, было совсем необязательно покидать общество, хотя периодическое уединение во время обучения, а также в последующие периоды с целью специальных упражнений составляло существенную часть продвижения по Пути мистического познания.

Для того чтобы ясно представить себе реальную обстановку, надо все время помнить о том, что мир, в котором жили шейхи ордена и их последователи, непонятен современному человеку. Как сказал Вильгельм фон Гумбольдт в отношении языковой проблемы: "Каждый язык очерчивает магический круг вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из коего не выйти иначе, как ступив в другой"[646]. Мы, однако, замкнуты в круге, из которого нет реального выхода. В этой книге, целиком построенной на фактах, даже не делается попытки хотя бы мысленно проникнуть в тот мир суфия того времени, так как это возможно лишь при условии глубокого и всестороннего изучения жизни мусульман в целом. Однако нам хотелось бы еще раз напомнить о том, что люди, о которых мы пишем, жили в совершенно ином измерении, которое нелегко, вероятно, представить себе читателю этой книги. Они не просто верили в реальность сверхъестественного мира, но считали, что эта реальность существует извечно. Если бы мы сейчас услыхали, что кому-то явился живой пророк и возложил на него определенную миссию, мы, вероятно, почувствовали бы неловкость и подумали о том, что этот человек страдает зрительными и слуховыми галлюцинациями. Точно такие же мысли приходят в голову, когда читаешь биографии суфиев. Все описания "состояний", "моментов прозрения", "проявления чудес" (карамат) покажутся нам лишенными разумного смысла, если не перенестись в воображении в атмосферу их времени. Нужно всегда помнить, что каждый из нас замкнут в своем мире бессознательных допущений, придающих осязаемость и значимость нашему опыту и выражающих этот опыт в словах. Мы, живущие ныне в обстановке, совсем не похожей на ту, в которой жили суфии, фальсифицируем историческую перспективу, подвергая сомнению их опыт, полученный из этих видений (и, что самое главное, реальность источника их опыта), правдивость их рассказов или их душевную уравновешенность. Мы ставим под сомнение правомочность мировоззрения, о котором у нас нет ни малейшего представления, и проявляем тем самым недостаток исторического воображения. Наши взгляды на жизнь не менее условны, чем взгляды суфиев. Тема эта, однако, может увести нас в области, далекие от задач этой книги. Поэтому мы рассмотрим здесь социальную значимость влияния орденов в обычной жизни людей.

Социальное значение орденов было многогранным, но все же главенствующую роль в них играла религиозная сторона. Не следует забывать о том, что мы оперируем светскими понятиями. Как мы уже видели, в период между XII и XIV вв. развитие орденов трансформировало духовную природу ислама. Вынужденное признание суфизма наряду с мусульманскими науками нейтрализовало мистическую философию в арабском мире. Иначе обстояло дело с практической и организационной стороной суфизма. Таифа теперь совершенно слились с культом святых и, используя его, стали, таким образом, выразителями религии простого народа, так как для большинства главное в религии — именно ее поведенческая сторона. Участие в ритуальных церемониях отвечало внутренней потребности отдельных людей противостоять обществу или уйти от него, приобщало их, хотя бы ненадолго, к высшему вневременному опыту. Ортодоксальная религия, не заинтересованная в развитии сельских ячеек и, кроме того, не имевшая ни средств, ни организации, чтобы дать выход наболевшим эмоциям и в редких случаях выступить непосредственным ходатаем перед Богом, была не способна удовлетворить и более глубокие моральные запросы. Ортодоксальная религия выполняла скорее социальную, чем духовную функцию, которую взяли на себя ордены, став посредниками в толковании простым людям внутреннего содержания ислама. Заботясь о нуждах верующих, они играли во многих аспектах роль, близкую той, которую играет местный храм в Европе. Они воплотили в себе всю завораживающую тайну mysterium fascinans нашего века, откровенную эзотерическую, мистическую и идущую от чувств религию своего времени. Суфии были очень разнородными по типу и образу поведения. Одни вели жизнь рациональных трезвенников, а другие витали в мире фантазий и были подвержены экстатическим состояниям. Часть уходила в аскетизм, проводя жизнь в уединении и, подвергая себя суровым лишениям, в то время как другая наслаждалась приобретенной властью над жизнью людей и их душами. Все это уживалось рядом с ортодоксальными религиозными институтами. Для удовлетворения своих духовных запросов члены ордена не обращались к ортодоксальному исламу.