Костырченко, занимаясь проблемой госантисемитизма, излагает историю появления статьи Александрова совершенно иначе — не как исполнение прямого указания Сталина, а как самовольные происки аппаратчиков Старой площади (они-де получили от Сталина задание идеологически переориентировать Красную армию на более гуманное отношение к немцам и воспользовались этим, чтобы публично высечь Эренбурга). Это предположение принять нельзя: всю войну тексты наиболее важных статей Эренбурга неизменно предварительно посылались Сталину — он был их первым читателем; за рубежом статьи Эренбурга рассматривались как выражающие позицию советского руководства[1151]. Думать, что кто-либо в СССР тогда мог публично дезавуировать Эренбурга без указания Сталина — значит не представлять реального положения дел.

Возникновение у аппарата личных счетов к Эренбургу в книге «Тайная политика Сталина» мотивируется выступлениями писателя против насаждавшегося антисемитизма: «За призывы бороться с внутренним антисемитизмом был чувствительно одернут (Александровым. — Б.Ф.) Эренбург, который хоть и критиковал только бытовую юдофобию, но никак не антисемитизм сталинских верхов, о котором если бы даже и знал, то вынужден был помалкивать, тем не менее, сам того не сознавая, вторгся в опасную сферу тайной государственной политики»[1152]. Возможности прямого выступления против «антисемитизма сталинских верхов» тогда в советской печати не было ни у кого. Выражение «если бы даже и знал» применительно к Эренбургу — неточно. Начиная с 1942 г. Эренбург постоянно сталкивался с антисемитизмом аппаратчиков и противодействовал ему. В 1943 г. Н. И. Кондаков, новый ответственный секретарь Совинформбюро (надо полагать, с новыми заданиями сверху), вычеркивал из статей Эренбурга все упоминания о подвигах евреев на фронтах войны. Писателю приходилось бороться за каждое слово; управу на призванного властью юдофоба он искал у главы Совинформбюро секретаря ЦК А. С. Щербакова (в письмах, по телефону или добившись приема[1153]). Разумеется, удавалось далеко не все и далеко не всегда. О росте антисемитизма в стране Эренбург хорошо знал из своей обширнейшей почты и встреч с людьми (оказавшись в Москве, многие фронтовики и тыловики считали нужным попасть к Эренбургу в гостиницу «Москва»), Немало говорится об этом и в Записных книжках Эренбурга; вот лишь несколько записей:

«21 мая 1942 — Антисемитизм среди партчиновников…

17 ноября 1943. Украинский Наркомвнудел: евреев не пускают на Украину и говорят: „Они хотят приехать на все готовое“.

8 октября 1944. Бабий яр — панихиду запретили.

15 октября 1944. Был Бахмутский — не принимают в аспирантуру, как еврея. Написал Кафтанову» (председатель Комитета по делам высшей школы. — Б.Ф.)[1154].

Американское посольство в Москве еще в 1943 г. информировало Госдепартамент о постоянной озабоченности Эренбурга ростом антисемитизма в СССР (он своей тревоги не скрывал)[1155].

Костырченко считает, что нанести удар по Эренбургу аппарату удалось лишь в конце войны, ибо прежде он был защищен от мести номенклатурных верхов огромной популярностью и тем, что был в фаворе у Сталина[1156]. На самом деле, с 1943 г., когда начался очередной тур борьбы власти с литературой, пресс этой борьбы ощущал и Эренбург — усилилась цензура статей, не печатали стихи, рассыпали набор книги «Сто писем». 31 сентября 1944 г., информируя Жданова о настроениях среди литераторов, нарком Госбезопасности приводил слова писателя: «Я — Эренбург, и мне позволено многое. Меня уважают в стране и на фронте. Но и я не могу напечатать своих лучших стихов, ибо они пессимистичны, недостаточно похожи на стиль салютов»[1157]. Однако воскресший гнет цензуры и статья Александрова — явления разного рода.

Александров без боли в сердце выполнил указание Сталина, хотя Эренбургу и показалось, что заву Агитпропа перед ним было неловко[1158]. Чиновники Старой площади чинили Эренбургу препятствия, как и всем литераторам, но их начальники среднего звена, когда писатель оспаривал действия аппарата, всегда пытались несколько смягчить конфликты — Эренбурга побаиваясь (такая ситуация сохранилась до конца его дней), потому что знали: он может при случае через голову аппарата обратиться, скажем, к Молотову или, чего доброго, письменно к самому Сталину (а впоследствии — к Хрущеву), и тогда неизвестно, как обернулось бы дело — чтобы выглядеть гуманистами, вожди всегда могли свалить все на чиновников и их же покарать.

Прочитав статью Александрова, Эренбург оторопел от несправедливости. Понимая, что за этим стоит Сталин, он тем не менее написал вождю, разумно делая вид, что считает инициатором статьи начальника Агитпропа:

В дневнике дочери писателя Ирины Эренбург есть запись о реакции Ильи Григорьевича на все случившееся: «Дома полный мрак в связи со статьей Александрова. Мы (то есть СССР. — Б.Ф.) ее передаем на Германию… Тупой взгляд Ильи, полное отсутствие интереса ко всему, нежелание ничего есть, за исключением укропа… Написал письмо Сталину и ждет… У Ильи требуют покаянной статьи. Он не будет ее писать…»[1163]

Ответа от Сталина Эренбург не получил, но после Победы его, как ни в чем не бывало, снова печатали в «Правде»…