— Потому что они не общаются на той волне, на которой общаемся мы. Наша чакра — восемь.

— А их?

— А их — один. Потому что ты смотришь на мир через очки долга, а они — сквозь око вседозволенности. В этом выражается твоё восхищение перед тайнами мира. Ты готова принять эти тайны, потому что ты хочешь жить и творить в мире. А они хотят гадить в них, ибо хотят иметь мир.

— Лао Ши! Ты будешь помогать мне?

— Помогать, но не делать за тебя. Впереди ждут ловушки, но я надеюсь, что вы преодолеете их. Недаром вы оба так долго и страстно изучали законы игры, — Лао Ши усмехнулась, и, помолчав, добавила. — Внимательно смотри на всё, что ты видишь здесь! Запомни каждую мелочь, здесь нет незначительных деталей!

Я пригляделась к каменистой поверхности, на которой мы расположились. Это были не камни. Выступ состоял из черепашьих панцирей, спрессованных друг с другом, точно суши в ночном наборе продуктового магазина.

— Это именно то, что ты подумала, — она улыбалась в темноте.

— Как называется это место?

— Гибельное место. На монгольском — «говь». Здесь проходит граница между нашими мирами.

— Так ты монголка?

Она хотела ответить, но что-то произошло. Мою собеседницу закрыла песчаная буря. Меня наполнило ветром, и с высоты в несколько сотен метров я увидела пустынную тёмную равнину. Мне показалось, что Лао Ши машет рукой. Я делала судорожные попытки направить тело вниз, к поверхности, но меня поднимало всё выше и выше. Я очнулась на ковре рядом с ноутбуком. Кто-то заботливо прикрыл меня пледом. Я вскочила на ноги, и уставилась на гобан. На нём стояли камни. Дверь в сад была закрыта и завешана тяжёлой шторой.

— Охаёгодзаимасу! [86] — в гостиную вошёл Русский. — О-генки дэсу ка? [87] О! Извините, Вы не одеты.

Я ошеломлённо смотрела на него. В руках Русский держал поднос с небольшим термосом, чайником и двумя чашками. Я подняла плед и завернулась.

— О-тя о хосии дэсу ка? [88] С Вами всё в порядке?

— Аригато, — я не узнавала своего голоса и пока не находила границу между сном и явью.

— Боку ва… сумимасен… юми. Ватаси ва юми-о мимасита [89] .

— О! Юми! Юми, вакаримас. Омосирой дэсу ка? [90] — Русский проявлял неподдельный интерес.

— Тотемо омосирой… омоймасу [91] , — при всём желании я бы не смогла рассказать ему весь «сон».

Меня больше всего интересовало сейчас, где находился Русский во время событий ночи. Я спросила его, спал ли он, и снилось ли ему что-либо. Русский, по его словам, спал. Он рассказал мне свой сон про остров в тёплом море. Там все говорили по-русски, и его это удивило. Ещё там было очень дёшево в уличных кафе и ресторанах. В городе было русскоязычное радио, передававшее тихую приятную музыку, сигналы точного времени и ещё что-то давно забытое. Русский сказал, что ему было очень приятно на этом острове, и это несмотря на то, что там было полно соотечественников. Море было тёплое и очень солёное, а по берегу устроена железнодорожная ветка, по которой ходят маленькие вагончики обзорной экскурсии. На острове можно купить небольшой участок. Даже участки первой линии стоили недорого, и можно было не соревноваться и строить так, как тебе хочется и кажется удобным.

Видимо я слишком пристально смотрела на него во время рассказа. Мой взгляд смутил Русского, и он остановился. Я сказала, что ему приснился русский рай. Он задумался. Ведь у каждого народа он свой, прибавила я. У русских он, наверное, такой. Какой рай у японцев? — спросил Русский. Я ответила, что раньше у нас была идея Великой Восточной Азии. Но эта идея была связана с экспансией и милитаризмом. Потом у нас была идея отыграться за поражение в войне другими методами. Отчасти нам это удалось, но что делать дальше, японцы всё равно не знают. И поэтому теперь у нас нет идеи и нет рая. Странно, что Русский не видел эротических снов, подумала я. А тем более — с моим участием. Но мой сон всё-таки был слишком ярким, и совсем не походил на обычные сны. Я заставила себя на какое-то время забыть о нём.

— Но теперь у нас появилась настоящая цель! — сказала я, глядя в его глаза.

— Какая?!

— Мы должны найти комплект Го, а через него цель Игры.

Я рассказала ему второй сон. Русский слушал очень внимательно и перебивал только тогда, когда не понимал смысл. Мы запнулись на черепашьих панцирях, долго пытаясь найти правильный перевод. Сначала я перевела как «моллюски», затем как «раковины». Наконец мы нашли точное слово. Оно произвело на Русского неожиданно сильное впечатление. Он задумался, а потом попросил ещё раз передать некоторые детали сна. Его интересовало, насколько панцири были большими, плоскими или полукруглыми, а также наличие рисунка.

Глава 18 Cвидетели Олеговы

Жизнь Антонины круто изменилась, когда она первый раз выехала на курорт. Путёвку давало МПС, и когда ей предложили выбрать между «Таёжными далями» и «Железнодорожницей», то Антонина без колебаний выбрала санаторий, находящийся на юге. «Правильно, молодец, таёжные нам уже дали!» — поддержала её каламбуром женщина из профкома. Антонине было за сорок, и впечатление, которое оказала на неё поездка в Крым, было такой силы, что она приняла решение уехать из Шумерли и никогда больше не возвращаться сюда. Володя в это время служил в армии, и она решила написать ему новый адрес, когда обустроится.

Она не рассказывала Володе про отца. Да он никогда и не просил. Лучше ничего, чем знать, что твой отец японский шпион. Отчество она придумала сама. Оно просилось к имени. А всё вместе получалось — Владимир Ильич Ягурцов. С таким именем-отчеством жизнь должна была сложиться хорошо. Володя был больше похож на неё. Крупного телосложения, с широким лицом. Но чувствовалось и много отцовского. Была такая восточная круглость, да и характер оказался посложнее. «Скрытненький он у Вас», — говорили Антонине в школе.

Продав маленький деревянный домик женщине, приехавшей к мужу на поселение, Антонина переехала на берег Чёрного моря, купив однокомнатную квартиру. Недвижимость досталась хорошая, в крепкой кирпичной пятиэтажке на самом верхнем этаже. Дом располагался в центре, недалеко от рынка и универмага. До автовокзала было совсем рядом, а до моря — рукой подать. Как правильно, что она успела до распада СССР! Ведь потом уже стало ни продать, ни купить, всё вокруг захватила мафия. А тех, кто пытался продать свои квартиры, пытали и убивали. Власти никакой уже не было, потому что власть и была мафия. Об этом писали в газетах, показывали по телевизору, хотя и показывать было не обязательно, и так всё было известно.

На новом месте жизнь Антонины пошла гораздо интереснее, чем в «посёлке», как она называла Шумерлю. Сначала она устроилась уборщицей в военный санаторий. Там были старинные корпуса, сделанные при царе. Красивый тенистый парк, а выздоравливали сплошь офицеры. Антонина работала посуточно, поэтому у неё появилось время на осмотр достопримечательностей. Она начала ездить на экскурсии, а уволившись из санатория после перестройки, водить людей сама. Что её всегда удивляло, так это то, что местные плохо знали родной город и его окрестности. Да и местными считать её знакомых можно было весьма условно. Люди перебрались сюда со всех уголков огромной страны. Тамара приехала с Украины. Ольга — с Молдавии.

Отслужив армию, вернулся Володя. Но пожил с матерью немного. Покрутился с месяц, и укатил в Нижний Новгород. Сказал, что решил по вечерам учиться, а работать на автозаводе. Антонина так и не успела Володю ни с кем познакомить. Она хотела взять его в горы, а лучше вместе со старичком-чудаком, который однажды напугал Антонину змеёй. Воспользовался, так сказать, её плохим зрением, насмеялся над женщиной. А зря! Она даже была готова выйти за него замуж. Старичка тоже звали Володя, он был холост, работал слесарем, а в горы ходил каждый выходной.

Сын приезжал редко. Всего, может, пару-тройку раз и приехал. Дела да дела. Большому кораблю — большое плавание! Одно только волновало Антонину — как бы Вавушка не начал пить. Чувствовало её материнское сердце, что есть у Володеньки этот червячок. Да и компания сына не внушала Антонине доверия. Состояла она сплошь из игроков, а игроки — люди ненадёжные. Видела она одного, с проломленным черепом. На всю жизнь осталась метка у человека. А такие метки просто так не ставятся. Ведь игрок — это разве профессия? Так, баловство одно. В последний год Володя работал на стройке. Изменение в судьбе казалось ей важным, и она боялась спугнуть эту перемену. Антонина ставила свечи и заказывала сорокоуст за новую работу сына. Пусть строит подольше! Глядишь, жизнь и наладится. И ещё смущало сердце матери, что не был Володенька женат. Одно время была женщина. Он даже приезжал с нею. Но женщина не понравилась Антонине. Мать с ужасом вспоминала, как предложила дорогим гостям «по стопочке». После этого молодые остановиться уже не смогли. Это событие было настолько сильным, что вытеснило даже имя Володиной сожительницы. Она только помнила её походку и остекленевшие сомнамбулические глаза.