– Тебя возненавидели в Риме? И боялись… а почему?

– Потому что они глупы, наглы, коварны. Но пусть! Вместе с этим посохом нищего мне достался высокий титул.

– Примас Далмации и Хорватии!

– Может быть, он еще не исчез с моей митры. Я попытаюсь обновить духовную власть примаса на развалинах старой Хорватии. Это моя единственная надежда.

– Я беженка из старых краев. Поведешь ли ты, высокопреосвященный, крестоносцев, чтоб освободить мой родной город Дувно?

Юная боснийка вдруг предстала ему вестницей из областей, раздумья о которых целиком поглощали его. Долины по ту сторону горного кряжа, находившиеся под властью турок, благодаря этой девушке стали близкими. Необычайно отчетливо он представил себе судьбу христианской райи, а послушница рассказывала о том, как она бежала от турка, который скупал пятнадцатилетних девушек в гарем богатого аги. Францисканцы помогли ей перебраться в Сплит, где она тосковала по зеленым долинам. И Марк Антоний, призванный возглавить крестовый поход, принялся растолковывать боснийской девушке тайны высокой политики. Иезуиты и сторонники Габсбургов, объяснял он, интригуют на этих границах, стремясь где только можно напакостить Венецианской республике, но Рим и Мадрид уклоняются от обещаний поддержать местных жителей в их войне с султаном. И пока на севере и юге христианскую Европу раздирают свары, вряд ли удастся крестовый поход на западе и востоке. Он, архиепископ Сплитский, последний законный хранитель единства страны, будет по-прежнему назначать в Дувно и другие места по ту сторону гор своих викариев и епископов, а курии придется соглашаться, ибо в противном случае это станет рассматриваться как поддержка ею османской политики, направленной на отуречивание христиан. Однако пылкие слова прелата не проникали в сознание девушки, воспитанной в полном повиновении воинствующему ордену и подчинившей свой характер воле наставника, согласно иезуитскому принципу perinde ас si cadaver essent.[38] Холодом повеяло на ученого миротворца, когда он представил себе легионы иезуитов, исполнявших директивы генерала во мраке, накрывавшем Европу; и, надеясь вырвать эту отважную красавицу из когтей ужасного ордена, он попытался рассказать ей о своей юности, о том, как он сам взбунтовался против иезуитской дисциплины.

– Меня ведь тоже хотели сделать воином святого ордена, вооружив обетами и водрузив мне шлем на голову.

– И не вышло?

– Не смогли они справиться с моим нравом в иезуитском конвикте. Меня привлекало все недозволенное: запретные книги, тайные общества, любовь.

– Помоги мне, святая Урсула!

– Ты уж сама себе как-нибудь…

Она испугалась скорее, пожалуй, собственных тайных желаний, чем его откровенности. Взволнованная, она стала еще прекраснее, прелесть ее густых бровей и длинных ресниц оттеняло белоснежное одеяние. Ни жесткое монастырское ложе, ни суровый обет не смогли иссушить ее пышную грудь – красота ее вызревала и в холодной тени. Робкая, полная любопытства девушка молча стояла перед ним, пока наконец не нашла в себе силы высказать то, что давно уже трепетало у нее на губах:

– Ты не признаешь священные обеты, архиепископ?

– Тебя это смущает, девица?

– Очень… Кровь у меня горячая, от матери.

– Так знай же, обеты и запреты выдуманы для того, чтобы приучить вас, монахинь, к безусловному повиновению. Святой орден требует, чтобы вы стали куклами, послушными воле генерала. А это противоестественно и опасно…

– Мы клялись на Священном писании.

– Большинство этих обетов никак не опирается на евангелие. И те, кто высоко стоит в иерархии, вовсе не придают этому значения.

– Ты говоришь… путы созданы только для нас… тех, кто внизу? А можешь ли ты, высокопреосвященный, освободить меня от этих тесных одежд?

С женским лукавством она признала его своим духовным наставником, дабы позже, когда грех свершится, он оказался бы один виноват. Наставления искусителя звучали громче, чем погребальный звон колоколов над не нужной никому девственностью. Но, разбив броню сопротивления, просветитель отступил. Слишком просто было воспользоваться девицей, которую в соответствии с обычаем прислал ему монастырь.

Он отправил ее, немного разочарованную, и задумался о своих научных занятиях. Фра Паоло Сарпи, коллега, с которым у них совпадали мнения и в физике и в церковных делах, в письмах из Венеции уговаривал и торопил его продолжить исследования оптических линз. От него ожидали объяснения принципа действия телескопа, который Галилей демонстрировал по итальянским столицам. Наблюдения за орбитами спутников Юпитера доказывали основательность гелиоцентрической системы Коперника, но именно поэтому схоласты отвергали трубу как внушение дьявола. Марк Антоний, доказавший в Падуе справедливость своей теории линз и возникновения радуги, более других был призван разобраться во всем до конца. Окна его новой резиденции не пропускали достаточно света для опытов, и поэтому… И не только поэтому! Он пробьет стену восьмигранника, воздвигнутого Диоклетианом, пробьет здесь, позади главного алтаря, и расширит базилику новой пристройкой, где в качестве примаса будет председательствовать на соборе далматинских епископов, а в качестве ученого – проводить свои наблюдения. Собор святого Дуйма был забит рухлядью, обветшавшим святительским реквизитом, в нем невозможно дышать под уродливыми нагромождениями верхней галереи. И архиепископ приходил к выводу, что в его диоцезе полностью сохранился дух средневековых обскурантов с их неистовым аскетизмом, бесконечными процессиями кающихся, безумными плакальщицами, языческими суевериями, пьяными оргиями. Он сокрушит все это, он очистит захламленные галереи и переходы, дабы свет и воздух чудесного края проникли в заплесневелые развалины…

Время шло. Обновитель мира, утопая в своем дубовом кресле, не сводил взгляда с трепетного огонька. В застывших руслах бытия мчались потоки мысли, бурлила круговерть сомнений, мерцали искорки надежды. Все, о чем он думал прежде, замерло, словно оледенев, лишенное какой-либо возможности быть измененным. Измученный мыслитель продолжал сидеть неподвижно, не находя в себе силы подняться. Время уходило, бесполезное, несущее смерть.

Где искать начало конфликта Доминиса с папством? Будущий исследователь остановится перед грудой жалоб и приговоров, вынесенных в связи с ежегодной выплатой сплитским архиепископом пятисот дукатов его сопернику-итальянцу. Вполне можно подумать, будто именно это стало главным стержнем в жизни еретика. В самом деле, ведь когда итальянца Андреуччи поставили епископом в Трогире, Марк Антоний решил, что тем самым обязательство потеряло силу. Он и прежде не признавал этот чрезвычайный налог, давно вошедший в обычай и подвергшийся осуждению с начала реформации, потому он и не спешил с уплатой навязанной дани, оттягивал ее как только мог, а с момента назначения Андреуччи и вовсе прекратил выплату. Трогирский епископ получал не меньший доход, а кроме того, подчинялся ему как примасу Далмации. Выплата денег суфрагану наносила еще больший урон и без того ущемленному достоинству архиепископа. Доходов Доминиса едва хватало на то, чтобы содержать вновь открытое училище, чтобы начать перестройку тесного собора и тем самым попытаться поднять свой авторитет. Будучи профессором в Падуанской академии, он достаточно ясно понял, каково живется в этом мире человеку, лишенному постоянного и притом крупного дохода. Теперь диоцез обеспечивал ему независимость и какое-то влияние; иначе его замыслы оставались бы пустыми мечтаниями. В надежде освободиться от позорного, грабительского условия Доминис изобрел собственную правовую систему. Жалобу за жалобой отправлял он в Рим, детально разъясняя свою позицию, оспаривая и опровергая решение папской канцелярии. Но чем убедительнее были его аргументы, тем непреклоннее становились римские учреждения. Он проигрывал тяжбу во всех инстанциях. Курия неумолимо требовала, чтобы он продолжал выплачивать деньги более состоятельному Андреуччи, осведомителю Ватикана в венецианской Далмации, и в конце концов наложила секвестр на имения архиепископа.