Однако бывший профессор не желал понимать, что его громкий титул – лишь увядший листок минувшего королевского лета. В ответ на предостережение и даже осужден ние со стороны архиепископа управляющий хварской епархией однажды обругал его в самом Сплите. Папа Павел V в очередной раз отверг его жалобу на Андреуччи. Когда Доминис попытался призвать к порядку ватиканского шпиона, который своим наглым и высокомерным поведением вводил в соблазн капитул и верующих в Трогире, тот отвечал ему оскорбительным письмом, уверенный в себе π в своих связях. Папская канцелярия и орден иезуитов очень скоро получили проценты с его прерогатив примаса.

Укоризнами и выговорами, широко опираясь на доносы, курия недвусмысленно дала ему понять, кому принадлежит власть в церкви. И не только далматинские епископы отвернулись от обновителя, но и сплитский капитул стал сторониться его. Архидьякон собирал каноников на тайные совещания, где принимались решения и замещались вакантные должности и никто не спрашивал мнения архиепископа. Тщетно бушевал он в своем уединении. А когда попытался наказать непослушных, венецианский провидур воспрепятствовал ему своей властью. Мало кто столь ощутимо и столь горько почувствовал нетвердость и шаткость своего положения. Предшественники его развлекались каждый по-своему: кто в Италии, кто на море. Он захотел наполнить каким-либо конкретным содержанием старые титулы, и его мгновенно одернули.

В непрерывном конфликте с капитулом он нашел поддержку низшего духовенства; но оно не отличалось образованностью и было рассеяно по турецким рубежам. Аристократы и ускоки стремились к новому походу на Клис под знаменами Габсбургов, а он приобрел лишь сочувствие ремесленников и купцов, которые предпочитали жить да и торговать в мире; и это была слабая опора. Под возрастающим давлением Рима богом данными союзниками могли стать именно окрестные епископы, платившие одинаковые с ним налоги и управляемые издалека. Однако едва ли кого-нибудь из этих иностранцев всерьез беспокоил свой истинный престиж. Кардинальская элита в Ватикане презирала их, а они вымещали свои обиды на народе, чей язык даже не понимали. И весь этот униженный, исстрадавшийся мир находился в абсолютном подчинении у святого престола. Достоинство иерарха, достоинство человека… какая тому цена? Мистической силой обладал римский первосвященник. И тот, кто находил поддержку у церкви, сам становился в ряды избранных и всемогущих. А Доминис, с тех пор как на него легла тень папской опалы, в глазах «верных» превращался в восковую фигуру.

Как избежать смертельной угрозы? Откуда взять жизненные соки для своих видений? Что противопоставить князю церкви и феодалам в красных шляпах? Его собственная позиция определилась; теперь ему необходима помощь христианской Европы, измученной религиозными раздорами. Подобно прочим реформаторам своего времени, он принимал за основу евангелие, но заветы раннего христианства по-разному звучали в осмыслении физика и миротворца, гражданина мира и церковного прелата. В почти уничтоженном наследии предков Марка Антония привлекал родственный ему дух, которым он надеялся пробудить христиан. Пытаясь защититься от всеобщего господства церкви над душами, делами и имуществом верующих, он формулировал принципы децентрализации и равноправия общин, последовательно сокрушал мистические догматы, отделяя светскую власть от церковной; в атом Библия и старинные предания сослужили ему добрую службу. Разве в эпоху раннего христианства не развивались равноправные общины? Не является ли папство позднейшей выдумкой императоров? Разве не ясно сказал Христос, что церкви не принадлежит светская власть? В том-то и заключается существенное отличие Нового завета в сравнении с историей Моисея и девятью заповедями божьими, где человек свою свободу и свои права вручал небесному государю, определяющему все помыслы и дела людские. И когда Доминис с кафедры собора святого Дуйма ссылался на Киприана и общины первых христиан, он прежде всего призывал к миру и равенству, требовал, чтобы церковь занималась преимущественно вопросами морали. Мысль о том, что заветы раннего христианства сохранились, вдохновляла епископа в его сопротивлении папскому абсолютизму. Найдя опору в философии нового времени, но черпая вдохновение из старого морально-этического источника, он устоял на развалинах развалин, устоял в борьбе против своего капитула, чужеземца-суфрагана и святого ордена. И на этом постоянно угрожаемом рубеже вскоре родится книга, знаменующая собой освобождение от вихря свар и раздоров, от мистического раболепия.

Впервые объявление войны прозвучало с амвона собора святого Дуйма. Подозреваемый в еретических искажениях и лишаемый чести архиепископ защищался наиболее эффективным образом – перед верующими, чтившими Священное писание, опираясь на свидетельства евангелистов и апостолов, он доказывал, что римская схоластика сама искажает христианство. Разумеется, пограничную общину, существовавшую лишь благодаря незыблемой вере и легендам о святых мучениках, нельзя было сравнивать с падуанской аудиторией, где проходили академические дискуссии, поэтому и научные аргументы сейчас уступили место цитатам из Евангелия; точно так же впоследствии построит Доминис свою книгу «О церковном государстве». Творческая мысль ученого и гражданина пронизывает все его труды. Гениальный экспериментатор как бы подбирал метод, с помощью которого он добьется желаемого. Сызмалу соединялись в нем интуиция с жаждой опыта, мысль с действием. Книга для Марка Антония никогда не становилась утешением или компенсацией недостающего реального дела. Словом и делом противостоял он своим противникам и разного рода скептикам. Уже в его сплитских проповедях прозвучали основные мысли, позже получившие полное воплощение в десяти толстых книгах; никогда прежде не испытывал он более сильного желания выйти на арену истории.

Шансы на возможный решающий поворот возникли, Когда неистовый папа Павел V в 1606 году наложил интердикт на Венецианскую республику, которая, осуществляя свое суверенное право, осудила за уголовное преступление нескольких священнослужителей. Анафема папы, высказанная по адресу правительства католического государства, вновь раздула давний конфликт между церковной и светской властью. Венецианский Сенат во главе с отважным Сарпи защищал суверенитет и право Республики от посягательств наместника божьего на земле, который запретил венецианскому духовенству исполнять свои обязанности до тех пор, пока Сенат не уступит. Пришло время определиться, время, когда храбрецы выходят вперед, а осторожные подаются назад. Обруч, который Рим создавал вокруг Марка Антония, лопнул, и прерогативы примаса обрели наконец реальную силу на длинном побережье старой Хорватии.

Оплотом католичества в Далмации становится архиепископский дворец. Необычные гости появляются в нем, а горожане, которым ничего пока точно не известно, пребывают в смущении. Библиотека ученого превратилась в боевой штаб. Туда приносили депеши, оттуда посылали депеши, доверительные и важные. После длительного периода удушающей тишины Марк Антоний жадно ожидал подступающего с запада урагана. Он стал как бы осью, центральной точкой, вокруг которой вращались остальные; масштаб решений уносил его в заоблачные высоты. Епископы сохраняли сдержанность: они охотнее предпочли бы выждать в сторонке исход дуэли между Римом и Венецией. Однако исступленный Павел V не позволял: интердикт! Но и повеление дожа категорично: продолжать службы божьи! Какой из двух властей покориться?

Солнце пало за Каштелами, как бы расплескав раскаленный металл по небесному своду. Огненные блики то здесь, то там мелькают в окнах верхнего этажа на южном фасаде перед Серебряными вратами. Досужие гуляки и часовые встревожено вглядываются в фиолетовый пурпур неба. Словно бы зарево на далеком западе… Не угасает, а становится ярче и ярче, разгораясь. Вот в лучах пламени верхушка высокой белой колокольни святого Дуйма. А в окнах архиепископского дворца, выходящих на потемневший восток, зажглись свечи и подслеповато мигают, пытаясь противостоять полыхающему закату.