– И меня выпустят?

– Это зависит от многого. Во всяком случае, процесс будет повернут в более благоприятное для тебя русло.

– Значит, ты не освободишь меня, даже если я сдамся?

– Прежде нужно кое-что уладить.

– Положить конец твоему соперничеству с генералом?

– Продолжай угадывать! Впрочем, в этом месте ты надежно укрыт от шпаги или яда. Твои патроны, те, с кем ты договаривался о возвращении из Лондона в Рим, хотят убрать тебя любой ценой.

– Сам папа Григорий Пятнадцатый пригласил меня сюда.

– Вы вместе учились или жили?

Да, Доминис поверил своему однокашнику Алессандро Людовизи, который в начале 1621 года унаследовал папский престол от его недруга папы Павла V. Однако новый первосвященник обнаружил совсем иные качества. Он немедленно поддержал поход императора Фердинанда II па протестантскую Германию и совместно с баварцами и испанцами ограбил Гейдельберг с его чудесным дворцом и драгоценной библиотекой. В этом книгохранилище Марк Антоний работал над дополнениями к своей рукописи. Опьяненный грабежами и пламенем костров, на которых горели еретики, Григорий XV все больше погружался в мистику, не проявляя интереса к занятиям своего прежнего товарища.

– Следовательно, – спешил Урбан VIII, – коллега Алессандро и генерал Муций при твоем посредничестве хотели установить контакт с английским двором?

Подтверждать это было опасно. Чего на самом деле добивались Алессандро и кардинал Меллини, приглашая Доминиса вернуться, понять до конца было трудно в стремительном круговороте событии. Когда же Марк Антоний вернулся, больной папа был целиком поглощен канонизацией непорочного зачатия девы Марии и, находясь под сильным влиянием консерваторов, с большим трудом согласился назначить Доминису пятьсот дукатов в год, причем, по иронии судьбы, как раз из доходов трогирского епископа!

– Тебе сулили здесь сундуки с деньгами? – злобно спрашивал Урбан VIII, немедленно, кстати, и лишивший его даже этих скромных доходов.

– Я приехал в Рим, руководствуясь прежде всего собственными побуждениями.

– Ты – отступник, хулитель Рима?

– Несмотря на гнев, которым полна моя книга, я не порвал с римской церковью и не отрекся от нашей общей веры.

– Веры? Не говори мне об этом!

– Истина…

– Ты сам написал, и с полным основанием, что верой лишь маскируют стремление к власти и богатству.

– Я не стремился к власти. За моими словами скрывались никакие тайные намерения. Я жаждал примирения между церквами…

– Примирения, – неистовая злоба звучала в словах Берберини, – за счет папского престола?

Марк Антоний с трудом поднялся с пола, на котором до тех пор продолжал униженно лежать. Начатый разговор касался его достоинства. Так выходило всегда, сколь бы сокрушенно он ни собирался себя вести. Выпрямившись во весь рост, статью и мыслью превосходил он хозяина Замка святого Ангела, который сейчас казался ему маленьким и доступным, и это пробудило в нем надежду, что они смогут поладить.

– Святейший папа Урбан Восьмой! Я, как и многие другие, принял твое избрание, уповая, что наступит перелом в римской церкви. Ты станешь величайшим из пап, если пожертвуешь некоторыми своими прерогативами, как князь церкви, и тем самым избавишь общество от раздоров и смуты.

– Я склонялся к новейшим течениям. Но теперь, когда я занимаю апостолический престол, мне прежде необходимо увидеть политические силы, стоящие за новыми веяниями.

– Будет лучше, если эти новые веяния ты примешь как главное. Благодаря расцвету науки и утверждению человеческих прав становится невозможной прежняя мистика, прежняя светская власть.

– Ты меня учишь?

Приподнявшись на цыпочки, Маффео Барберини гневно выставил вперед свою французскую бородку. Раздраженное восклицание выдало в нем ничтожество, уверовавшее в собственную непогрешимость, и это привело в ярость старого гуманиста. Доминис впервые испытал личную ненависть к Барберини, когда тот, едва вступив на престол, лишил его скромной пенсии, которую его предшественник назначил Марку Антонию. Тогда бывший сплитский архиепископ повсюду бранил коварного понтифика, теперь его одолевало искушение за все с ним расквитаться здесь, на этом месте.

– Ты лишаешь меня средств и бросаешь в тюрьму, в то время как все ждали, что, избранный голосами умеренных, ты примешь мою концепцию. Ты бросаешь меня в темницу, надеясь кинуть подачку консерваторам. Ты бросаешь меня в темницу, делая вид, будто тем самым хочешь усилить свою позицию…

– Ты меня судишь?

– Поразмысли! Если ты уступишь теперь воинствующей курии, где ты остановишься? После меня ты будешь вынужден отдать инквизиции и других, прежде всего Галилея…

– О нет, Галилей не такой, как ты, он не столь деятелен. Он – покорный слуга церкви и не вмешивается в религиозные споры. Его единственное желание, чтобы науки мирно развивались под моим покровительством.

– Чтоб они развивались в бастионах догматов?

– Научные открытия могут быть полезны, но они не должны претендовать на познание абсолютной истины, которую храним мы, наместники Спасителя.

– Если и другие ученые, подобно Галилею, примирятся с этим…

– Я им порекомендую сделать это во имя их же блага!

– Это может оказаться фатальным, папа Урбан Восьмой! С одной стороны, будут накапливаться открытия полезные и опасные. С другой – сохранится власть мистиков, невежд, лихоимцев. Ты не видишь последствий? Еще есть время их предупредить, всемогущий. Отвори ворота новым веяниям! И стань на пути фанатичным орденам, распусти конгрегацию кардиналов!

– Это и есть твое «Церковное государство»! – нахмурившись, Барберини внимал словам писателя, проникшего в его самые заветные мысли. – Но это значит вызвать всех фурий!

– Да кто яке они, эти римские кардиналы? Родственники бывших пап, приспешники Габсбургов, шпионы иезуитов, взяточники, развратники, неучи, погрязшие в интригах. А коль скоро им нет дела до духовных занятий, церковью управляет ватиканская канцелярия.

– Конгрегация кардиналов и ватиканская канцелярия представляют здесь подлинную силу.

– И так будет, святой отец, до тех пор пока ты не возвратишь прежние права синоду епископов.

– Чтобы каждый из них тянул в свою сторону? Чтобы, как было прежде, епископский синод узурпировал мою власть?

– Ты встанешь выше, Урбан Восьмой, если сам сойдешь на одну ступеньку.

– На твой уровень, сплитский архиепископ? – взорвался вдруг Барберини. – Хватит!

Марк Антоний онемел от этой вспышки гнева. Прежние настроения завладели его сердцем, и он на мгновение позабыл, где находится. Ничтожный фигляр лицедействовал перед ним в бликах факела. Какую бы терпимость ни проповедовал прежде Маффео Барберини, став Урбаном VIII и возложив на голову тиару, он на все взирал с высоты своего божественного величия, и сейчас бородатый гигант бросал ему оскорбительный вызов.

– Замок святого Ангела не избавил тебя от высокомерия. Ты кичиться своей ученостью, раздраженный нашей верховной властью. А сам хотел бы стать наибольшим…

– Во всех моих сочинениях…

– Подлец!

– Я ссылался на древнее равенство…

– Ты клеветал на меня…

– Никогда, святой отец!

– А твое письмо герцогу Колонна? И архиепископу Кентерберийскому? Те самые письма, где ты высказывался в пользу юного Барберини?

– Клянусь тебе…

– Ты навязывал мне этого Бьянкиного ублюдка, подобно прочим негодяям. Ты чернил меня при европейских дворах!

– Сие соответствует истине! – подтвердил генерал ордена иезуитов патер Муций, появляясь из-за спины пажа, который в полной растерянности не осмелился преградить ему путь. – Преступление Доминиса заключается прежде всего в том, что он поносил тебя, святой отец, в своих еретических сочинениях.

Барберини вздрогнул, словно застигнутый за неблаговидным делом, но быстро овладел собой, хотя его охватила еще большая ярость. Черт возьми, он не может сделать ни шага, чтоб у него за спиной не возникла эта тень, которая услужливо подсовывала ему свои сведения обо всем. Он непрерывно находится под надзором иезуитов; стоило ему только сделать шаг в сторону, как об этом тут же сообщили другому хозяину Замка святого Ангела. Первосвященник уловил нотку сарказма в обращении к нему патера Муция. Подумать только, ему навязывают Бьянкиного ублюдка! Юное чудовище спекулирует на сане Его Святейшества. Под яростным взглядом папы иезуит опустил долу опухшие и покрасневшие от постоянных кутежей глаза. О, иезуитское лицемерие! Однако он, папа, тоже собирает улики против генерала святого ордена, в один прекрасный день он представит их, может быть, даже конгрегации членов ордена, если Муций не опередит его, подсунув яд, палач Иисусов!