Встань, Русь!

Самым непокорным народом в мире называли русских враги. От полумифических обров до вполне реальных византийцев в прошлом и бжезинских в настоящем.

И для того, чтобы перековать русских в покорных, им приписывали рабскую психологию и ломали через колено. «Свои» и чужие.

Но первым делом стремились лишить нас собственной истории и вообще всех предметов гордости…

Русские этим гнусностям верить не хотели. И не хотят.

Их, как известно, мало убить – надо еще повалить.

Беда Москвы в том, что она со всех сторон окружена Россией, поэтому до деревенского дома – уже в Россию – надо добираться на нескольких электричках…

Попутчиков уже много, несмотря на рань. Описывать или даже упоминать всех нет ни возможности, ни необходимости. Бытописатель позапрошлого века пытался выяснить, как сход общины решит свои проблемы. Так он так и не понял, каким образом только что лаявшиеся, чуть не до дубья, крестьяне вдруг полюбовно разошлись по домам. Оказывается, они все решили. А он, интиль, ничего не успел уловить.

– А вот что значит «Россия»? – вопрошает окружающих один из «мужиков в электричке», отложив в сторону газетку. – Это значит «Ра-сея», светоносная. Ра – бог солнца в Египте, читай – свет. «Сеющая свет», понятно?

И, довольный собой, видимо, слегка подшофе, попутчик отваливается к мутному окну вагона.

«Расея» же, казалось, была вся тут: каре– и голубоглазая, тайком пьющая и тайком думающая, пересыпанная рюкзаками с рыболовными прибамбасами и теми же газетками, накопленными для внимательного чтения в очередной мутный период политической «непонятки». В который раз она была стронута и втиснута в вагоны. Но люди все шутили, ругались беззлобно, рассказывали «про страшное» (кризис, путаный «тандем», бесчинства «черных» по лондон а м и России), да про случаи небывалого везения, ибо здесь, в замызганном вагоне, где нет и не может быть никакого начальства, никакого чужого уха, они отдыхали душой, будто в семье, не совсем благополучной, но родной; громогласно делились житейским опытом и беззаботно «копали»-исследовали все, что на ум приходило, иной раз делая выводы то немыслимо нелепые, то похожие на озарение.

– А «славяне» что значит? – вновь вещал от окна «любитель словесности». – Говорили раньше «словене», то есть знающие слово, умственные, добрые люди.

– А немцы что ж, немые, что ли? – спросил татуированный мужик, сидевший поодаль и, казалось, совершенно отрешенный от окружающих.

– А точно, «немые»! – ахнул первый. – Славяне весь Запад называли немцами – по радио слыхал!

Да, и при Фридрихе Великом, в середине «осьмнадцатого» века, вокруг Берлина народ в основном говорил по-русски.

– А мы – немытые, – хохотнул невесело второй, даже не обернувшись, и взглянул на запястье, где были вытатуированы часы, будто с чем-то сверяя одному ему известное время.

– Отчего ж это немытые? – обиделся первый под всеобщее внимание. – Баньки по всей России каждую неделю дымились.

– Не каждую, а раз в десять ден, – готовно подсказала старушка, из сумки которой, пришпиленный булавками, озирался толстый серый котище.

– Ну, в десять… – согласился «любитель словесности». – У меня зять в Париже был, в музее видал там богатой работы вшигонялки. Это к ихним высоким прическам приложение, к маркизам-баронессам…

«Да, язык наш – чудо-чудное, диво дивное», – подумалось в который раз.

«Аз Буки Веди!» – вспоминался разволновавшийся академик Борис Александрович Рыбаков. – Значит «Я буквы знаю! Я грамотен!»

И продолжал: «Глагол Добро Есть!» – «Слово – добро есть!» – маститый академик был явно восхищен звучащим смыслом старой русской азбуки в свои восемьдесят так же, как и в тот день, когда впервые узнал о нем, в гимназическом детстве.

– Или – «Добро Есть Жизнь» – все равно прекрасно! Или – «Рцы Слово Твердо!» – говори твердо, искренне, отвечай за свои слова, не прячь глаза!»

Нет, это само по себе – великая поэма, нами постыдно забытая…

Родина моя иной раз напоминает мне пьяную бабу, холодным рассветом пробудившуюся в придорожной канаве. Изодранную душевно, с побоями по всему телу. В голове шум, обрывки вчерашнего беснования, лица тех, кому беспредельно вдруг поверила-доверилась, – оскалившиеся в глумливой улыбке, со смаком предающие. Мучит ее совесть за оставленных без присмотра деток… Все тело болит, и мысль съеживается до примитивного желания вылезти из канавы. Со стоном нестарая женщина пытается опереться на осклизлые края той канавы, но вновь и вновь срывается. И, может быть, к лучшему: вдали слышится топот ищущих ее. Женским звериным чутьем она угадывает – чтобы добить, замести следы, надругаться в остатний, грозный час. И отползает, отползает в придорожные заросли, догадываясь, что где-то там, в стороне, есть ручей с чистой водой, в котором можно омыться, прийти в себя и спастись, все-таки спастись! Успеет ли скрыться? Успеет ли прийти в себя? Успеет ли, мать моя, поруганная родина моя?..

Да, это очень подходит к России, втиснутой в вагон. Глядя на бескрайние дали, на остовы некогда белоснежных церквей, хотелось выкрикнуть-выдохнуть, как стон-заклинание: «Хватит смерти! Зову я жизнь!» И все мы в этом вагоне-России – жизнь призываем, для жизнестроительства великого рожденные.

Но, если говорить совсем серьезно, очевидное упорство властей, с которым они не желают слышать о правах русских, бросается в глаза, становится неприличным. Бесправные и ограбленные не имеют возможности проявить свой истинный характер.

Умиляют разговоры об исконном грузинском или узбекском, например, гостеприимстве, когда гостя заливают вином и заваливают мандаринами. Но вспомните, как шли навстречу прибывшим из Армении пострадавшим от землетрясения деревенские старушки, неся в подарок мыло и сахар, сверхдефицит эпохи плюрализма? Ярославская область готова была принять (хотя и ее, и другие области России унизили тем, что слали беженцев, не спросясь даже для проформы, как и сейчас) свыше шестисот семей турок-месхетинцев, но те выслали «разведчиков» и решили в такую тьмутаракань, к такой голи перекатной не ехать.

И вот, полууничтоженный народ, некогда сплотивший на шестой части планеты территорию, обездолен и даже лишен надежд на процветание (не только для русских и не только для славян – для всех почти народов Союза).

Но начинали с выбивания исторической памяти.

Только в конце 1930-х годов появились учебники и пособия по истории СССР, где в отделе «Период феодализма» в общих чертах рассказывалось об основных этапах и деятелях российской истории с древнейших времен, но – в такой марксистско-ленинско-сталинской обработке, что учащимся просто скучно было изучать этот «период». Он подавался только как некая темная предыстория: настоящая же история советского народа (народов) начиналась, по заверениям «ученых», только с октября 1917 года! По родству духа выделяли только двух царей из всей истории России – Ивана IV «Ужасного», и Петра I. О них писались романы и ставились фильмы и пьесы. Могилу Петра I полагалось заваливать живыми цветами…

О Петре ныне говорят, что его подменили в Голландии, и не зря именовали «Антихристом». Грозный же подминал под Москву русские земли и кровушки не жалел. Хотя и с ганзейским Новгородом надо бы разобраться…

Слова и понятия «Россия», «Русь», «русский народ» были начисто исключены, вычеркнуты из употребления, заменены понятиями и словами «Советский Союз» (или СССР) и «советский народ».

И вот интересно, как сработал пагубный дух измены, заложенный еще в 1917 году. Кто развалил СССР, как не сами коммунистические вожди? Обратите внимание, все руководители СССР, при которых он не распадался, родились еще до революции, при царе, и какое-то время жили в православной Российской империи. Ленин прожил при империи 47 лет, Сталин – 38, Хрущев – 23, Брежнев – 10. Даже последние правители СССР Андропов и Черненко, хотя их влияние на страну было минимальным (у власти они были около года), жили до революции 3 и 9 лет соответственно. Но как только всем им на смену пришли чисто советские руководители – те, кто родился после революции и сформировался как личность уже только в СССР, а это Горбачев и Ельцин, – то страна рухнула! При первом же стопроцентно советском поколении руководителей! То есть тех руководителей, которых система сама и вырастила!