И больше нет вопросов. Они отпадают сами собой. Потому что Сашку, Сашеньку, Сашулю надо спасать. Потому что в Институте Бакулева в Москве, где он на учете, все тянут и тянут с операцией: привозите через год… а лучше через три… а лучше через пять лет… Но время не терпит, болезнь торопит. А в Штатах такие операции делают и в два года, и в шесть месяцев!.. Ваши дети это поняли. Поняли — и решились. Кто же взрослый — они или вы?.. Они спасают Сашку, Сашеньку, вашего внука… И еще благодарят вас за то, что вы не противитесь этому… Но увидим ли мы его когда-нибудь? Да, да, все так, все правильно, но как-то слишком все сразу… Нельзя же, чтобы все так сразу… Надо привыкнуть… А пока — в самом деле, не поговорить ли о чем-то более веселом?..
— О холере в Одессе?..
— Хотя бы…
Пока они едят жаркое с картошкой (господи, что они будут есть там, в Америке!..), вы смотрите на обоих иными, новыми глазами: они действительно взрослые, наши ребята… Вот они съели жаркое, а теперь щиплют виноград (какой там у них в Америке виноград?..), и по некоторым, как бы между прочим, высказываниям становится ясно: все заранее ими уже изучено, такая информация про «там», какая вам и не снилась… И все толково, по-деловому. И где-то под самый конец — осторожный вопрос:
— А вы — не думаете?.. Тоже?..
И — корежит, передергивает от этого вопроса. Бежать, спасаться — от кого? От себя?..
— Ни-когда!..
Но вот какая штука: гордые, полные пафоса и негодования слова отчего-то застревают в горле. «Это моя земля!..» — хочется мне сказать, а вспоминается: Альберт Александрович Устинов. А вспоминается: секретариат. А вспоминается: «Вдыхая целительный воздух» — статья, полная зловонного дыхания вечно живого прошлого. «Здесь моя работа!..» — А вспоминается журнал, в котором я больше не мог работать. «Здесь мои друзья!..» — А вспоминается Валерий Антонов.
Слова, готовые сорваться с языка, застревают у меня в горле. Как тонкие рыбьи косточки, впиваются они в нежную кожу гортани. Жар стыда охватывает меня. Того самого, который когда-то втолкнул меня в кабинет Моргуна… Сам я не бегу, но почему должны бежать мои дети, мой внук? Почему там, в Америке, которая ничего не должна ни моим детям, ни мне, должны спасти жизнь моему внуку, там, а не здесь? А малышам с такой же тетрадой Фалло, которые никуда не уедут отсюда, — им как?.. Если здесь многих волнует не их судьба, а обличение жидомасонов и спасение чистоты крови от инородческих примесей?..Неужели можно еще на что-то надеяться?.. Верить?.. Они не хотят жить верой, жить надеждой, как жили все мы. Не хотят за обещание рая земного расплачиваться бесконечными жертвами, унижением, смирением… Мы расплачивались — они не хотят. Не хотят приспосабливаться к условиям игры, в которой для них заранее уготован проигрыш. Мы проигрывали, но мы боролись. Боролись, потому что любили землю, на которой родились и вместе с которой прожили жизнь… Мы боролись, но они не хотят борьбы. Они хотят того, чего мы дать им не в силах, о чем сами мечтали всю жизнь… Они хотят свободы…
О, Вольность, Вольность, дар бесценный!
Позволь, чтоб раб тебя воспел!.. —
не мы ли сами учили их Радищеву? А может быть… Может быть… Может быть… В сердце моем еще трепыхалась надежда, что химеры, вынырнув снова из мрака, в нем же и скроются, ослепленные новым светом, пролившимся над новой землей… Нужно только не уступать им ни пяди этой земли… Единый гигантский узел связал — судьбу страны, судьбу перестройки, Сашкину судьбу, судьбу ребят, судьбу Горбачева и Ельцина, Сумгаита и формирующейся в Москве «черной сотни»…
Крона и корни
Наисильнейшую противоположность арийцу представляет собой еврей. В то время как этот народец кричит о «свободе», «просвещении», «прогрессе», «правахчеловека» и проч., он на самом деле защищает и сохраняет свою расу… Именно наше движение стоит перед огромнейшей задачей: оно должно открыть народу глаза на истинного врага сегодняшнего мира.Адольф Гитлер
В мире всегда были и есть две расы, и это деление рас важнее остальных делений. Есть распинающие и распинаемые, угнетающие и угнетенные, ненавидящие и ненавидимые, причиняющие страдание и страдающие, гонители и гонимые.Николай Бердяев 1
«Весной 1988 года меня пригласили в одну из алма-атинских школ — встретиться со старшеклассниками.
Поначалу все шло привычным чередом: вопросы, ответы, записки, реплики… Но чьи-то слова меня удивили. Я не поверил, решил, что ослышался. Переспросил. Потом, поняв, что — нет, не ослышался, переспросил снова, уже обращаясь ко всему залу… И в ответ — рванулось, зашумело, перенеслось по рядам:
— Мы за Сталина!..
И это был не один голос, не два, не три… Не знаю, большая или меньшая часть зала, во всяком случае — их было много, этих голосов.
— Почему же — за? — спросил я.
Встала девушка, голос ее звучал мягко, застенчиво:
— Моя мама жила в то время, она говорит — все было дешево, и цены каждый год снижались.
Поднялся юноша, он сказал — напористо, с вызовом: — "Фронтовики говорят, мы без него войну бы не выиграли…"»
Так начиналась моя статья, опубликованная в молодежной газете вскоре после той встречи. Меня ошеломило, что я увидел на ней не чудом уцелевших монстров прошлых времен, не поседелых энкавэдэшников-кагэбэшников, не вальяжных партократов, а полных жизни, румянощеких юношей и девушек, облаченных в джинсовку и варенку, в яркие, модно-импортные курточки, увидел старательно начерченные реснички, перламутровые губки… Но — «Мы за Сталина!..» Вот так фокус!
Предположим, школа захудалая, — думал я по дороге домой, хотя школа, откуда я шел, была школа как школа, даром что не в центре города. — Ну, положим, родители — озлобленные, негодующие на завязнувшую на месте перестройку: от недовольства настоящим только шаг до идеализации прошлого… Все так. Да ведь какую газету, какой журнал ни возьми — столько всюду об этом прошлом?.. Или ученики ничего не читают помимо программы?.. Быть не может. Но почему тогда они так жадно, глазом не моргнув, слушали, когда я рассказывал — о себе, о своей семье, о КарЛАГе, о тех, кого знал, видел — о Чижевском, Домбровском, Шухове, Худенко?..
«Я шел домой по майским, благоуханным алма-атинским улицам, цвели яблони, островками уцелевшие здесь, в районе новостроек, но и этих бело-розовых, бело-зеленых, белопенных островов, кишащих пчелами, хватало, чтобы медовый их аромат поглотил запахи цемента и пыли. Пригревало солнце, тенькал на перекрестке трамвай, медленно, важно ворочали жирафьими шеями краны… Чем дальше уходил я от школы, прыгая через рытвины, строительные траншеи и арыки, тем незначительней казались оглушившие было меня впечатления…
Но когда меня попросили выступить в газете, я написал статью, не предполагая резонанса, который она вызвала. Видно, какую-то существенную струнку я зацепил… Издательство «Казахстан» — чудеса в решете! — предложило мне заключить договор на книгу на ту же тему. Я подумал-подумал и согласился, решив сосредоточиться не на ужасах сталинщины, а на людях, которые до самого трагического финала ей сопротивлялись. И пока я работал над книгой, передо мной был школьный зал, ребячьи глаза — недоверчивые, тронутые ледочком, то удивленные, жадно распахнутые, то по-взрослому равнодушно-насмешливые…
Но, берясь за работу, я и не предполагал, какие открытия вскоре меня ожидают. Школьная встреча была первым, слабым колебанием почвы — всего лишь толчком. Не толчком. Толчки начались дальше…2
Однажды — не то в конце лета, не то в начале осени — Александр Лазаревич Жовтис, позвонил мне:
— Юрий Михайлович, — сказал он (хотя разница в возрасте у нас всего пять-шесть лет, а знакомы друг с другом мы более четверти века, все равно мы — только на «вы» и только по отчеству..), — уже несколько человек обращались ко мне с вопросом: журнал печатает роман «Тайный советник вождя», а Герт — член его редколлегии: стало быть, он согласен с этой публикацией?..