О каком равноправии можно было говорить, когда одного движения его бровей было достаточно, чтобы высылать и репрессировать не людей — целые народы?..

…И все-таки — какова сверхзадача романа В. Успенского, его генеральная идея?… Поначалу в романе раз-другой мелькает фраза о единой и неделимой России. И — не настораживает: ведь слова эти вложены в уста повествователя, а он — дворянин, бывший царский офицер, приближенный к генсеку. Потом В. Успенский, как бы рассердясь на самого себя за нерешительность, заявляет напрямик: «Очень обидно, что лозунг "За единую и неделимую!" был выдвинут не Советской властью, а белогвардейцами».

С этого момента становится ясно, почему, помимо всего прочего, сердцу В. Успенского так любезен Сталин. И почему он гневается по поводу того, что «румынские бояре отрезали Бессарабию», что «отделилась Польша», что «не смогли удержать (а может, не особенно старались?!) Финляндию, Эстонию, Литву, Латвию», что и в Средней Азии «вообще не поймешь, что»… Его до глубины души возмущает, что «будущее нашего Россииского государства по иронии судьбы пытались решать эти двое: еврей и грузин» (речь идет о Троцком и Сталине). И «он [14] гордился славным наследием россиян и с конца тридцатых годов говорил с любой трибуны, и внутренней, и международной, не иначе как "мы русские", подчеркивая тем самым непосредственную связь с прошлым, преемственность… И это делает ему честь!»

Заканчивалась статья Берденникова словами: «Хочется задать вопрос редколлегии журнала, отдавшего три номера роману «Тайный советник вождя»: публикация таких произведений — это и есть, на ваш взгляд, гласность, которую принесла нам перестройка? Это и есть — не на словах, а на деле — осуществление резолюции XIX Всесоюзной партконференции, в которой сказано: «Недопустимо использование гласности в ущерб интересам Советского государства, общества, правам личности, для проповеди войны и насилия, расизма, национальной и религиозной нетерпимости…»?13

Не пройдет и года, как на пещерный вопль — «зов крови», — прозвучавший в Москве, откликнутся весьма сходного тембра завывания в совсем иных градах и весях, вспыхнет дымное, чадное пламя Ферганы, загремят по тбилисскому проспекту Руставели траки армейских танков, забьется в конвульсиях Молдавия, а там — трехдневным погромом армян взорвется Баку, неистовые толпы, грабя и насилуя, захлестнут Душанбе — и шестисоттысячный вал беженцев хлынет в Россию… Много ли ума требовалось, чтобы все это предвидеть? И такое ли уж изощренное чутье необходимо было, чтобы почуять зловещую гарь?.. Мы еще не понимали, кому и зачем понадобилось второпях собирать сухой валежник, и складывать горкой, и дуть, дуть, дуть на сухой, тлеющий мох, пока не вспыхнут над ним белые язычки, не забегают по сушняку… Мы не догадывались об истинных масштабах начинающегося пожара, но… Володя Берденников сидел за машинкой и бил, бил, бил по клавишам, объяснялся с редактором газеты Ф. Ф. Игнатовым, доказывал, упрашивал, грозил, умолял… Не помню теперь, кто именно позвонил спозаранок десятого ноября и сообщил, что газета продается в киосках…14

В том же номере было напечатано мое «Письмо в редакцию» и еще три материала: письмо М. Исаева, преподавателя Алма-атинского института иностранных языков, кандидата филологических наук («В. Успенский буквально курит фимиам Иосифу Виссарионовичу, лишь время от времени вспоминая, в какое время публикуется его произведение… Мне кажется, писатель или глух и нем от чрезмерной любви и преданности Сталину, или до сих пор боится его»), письмо Л. Шефера, профессора, зав. отделом Казахского института туберкулеза, и В. Волковой, врача-бактериолога, кандидата медицинских наук («Автор устами Сталина обвиняет Троцкого в сионизме. Очевидно, версия о сионизме Троцкого принадлежит не Сталину, а автору романа, и здесь проявляется известная у многих современных антисемитов тенденция отождествлять с сионистами весь еврейский народ»), а также пространная статья К. Гайворонского: «Хотелось бы обратить внимание на художественную убедительность произведения… В произведении представлены живые, искрометные детали гражданской войны… Читая роман, не раз удивимся: как много «белых пятен» в нашей новейшей истории».15

Телефон в тот день и в последующие дни трещал беспрерывно.

Морис Симашко, собкор «ЛГ» Саша Самойленко, Виктор Мироглов, Галина Васильевна Черноголовина, Руфь, друзья нашего дома, друзья наших друзей, знакомые литераторы, Александр Лазаревич Жовтис, — кто только не звонил! Мало того — Олжас Сулейменов обнял в своем кабинете Володю Берденникова и чуть не расцеловал, во всяком случае долго жал ему руку и повторял: «Спасибо, старик… Спасибо…» И все, кто держал нашу сторону, тоже изнемогали от звонков, разговоров о журнале, о сталинистах, о том, что те отнюдь не сдали позиций и рано, рано успокаиваться…

Мы это знали.

Втроем — Володя Берденников, Саша Самойленко и я — зашли мы к директору издательства «Казахстан», заранее договорившись о нашем визите, и были приняты не просто, как говорят в дипломатических кругах, «с пониманием», но словно желанные гости. «Два номера альманаха в год?.. Мы даем вам четыре!» — сказал директор. — «Сколько времени на производство?.. С момента сдачи — три месяца!..» Крупнотелый, массивный, неторопливый в движениях, разделяющий протяжными паузами наши вопросы и свои ответы, он вызывал доверие. Разговор был короток, деловит. Борьба с наследием сталинщины?.. Очень хорошая, современная идея, как раз то, с чем слабовато у нас в республике…

Пожимая на прощанье руку директору, мы обещали: в начале декабря наш первый сборник будет лежать у него на столе. Через несколько дней в небольшом кабинете зам. главного редактора кое-как разместилось человек двадцать, среди них — Черноголовина, Жовтис, Тамарина, Косенко, Герольд Бельгер, Татьяна Квятковская, Женя Дацук, Леонид Вайсберг, Берденников, я… Половина собравшихся — журналисты, юрист, переводчик, половина (десять человек) — члены СП. Впервые — без начальства: все равны, нет «ответственных» и «не ответственных», все вольны писать, как и о чем хотят, лишь бы — ярко, смело, в «перестроечном» духе. Название?.. «Альтернатива»… «Личное мнение»… «От первого лица»… Выбрали редколлегию первого номера. Прикинули — что у кого уже написано, что и когда будет готово. Под конец сбросились по десятке: на машинистку. И когда червонцы наши, без задержки вынутые из кошельков и карманов, легли кучкой посреди стола, все как-то успокоено переглянулись: дело будет!..

Расходились все с маленьким праздником в сердце…16

И — как продолжение этого праздника — «Мемориал».

Собственно, пока еще только первый к нему шажок: в Доме кино, в уютном просмотровом залике заседает оргкомитет под председательством кинодокументалиста Габитова: оргкомитет должен созвать учредительную конференцию «Мемориала» у нас в республике. Габитов — квадратный, седоватый, с мягкими, расплывшимися чертами лица и немного растерянными глазами… В нем привлекает интеллигентность, искренность (он из семьи репрессированных), но не слишком ли он многоречив?.. Ему бы побольше деловитости. А впрочем — кто из нас, тех, кто тут собрался, знает, как создаются — общество, партия, организация?.. Мы привыкли к начальству, команде, «взвод, равняйсь… На первый-второй рассчитайсь…» И потому три-четыре часа в неделю, которые мы здесь проводим, наполнены скорее всплесками эмоций, чем конкретным продвижением к цели, ради которой мы собрались, точнее — ради которой нас выбрали.

Вот самый, видимо, близкий к Габитову среди нас человек — пожилой, с недобрым, дергающимся лицом: он постоянно рвется распоряжаться, кричит, багровеет, напирает на Габитова, бог знает отчего взвинчиваясь и распаляясь. Вот известная мне по собраниям в Союзе писателей поэтесса — как-то раз ее пылкая, гневная речь, произносимая с трибуны, держала в напряжении весь непривычный к вниманию и сосредоточенности зал — даже русскоязычная часть, не понимая, чувствовала искренность, силу и боль ее слов… Три-четыре журналиста, инженер, историк, неожиданно вспыхивают споры. Перечислять ли деньги на памятник жертвам сталинских репрессий в Москве или следует открыть собственный счет?.. Ведь здесь, в Казахстане, во время голода 30-х гг. погибли миллионы?.. И уже обидой вспыхивают глаза, дрожит голос, любое слово поперек — покушение на святая святых: на память погибших, на достоинство нации… Люди, до того во всем солидарные между собой, разделяются на две враждующие стороны, в просмотровый залик врывается эхо давних, не остывших страстей… Мне вспоминается Чехословакия, черные Чумные столбы, многофигурные памятники, воздвигнутые в каждом городе и сельце в память о поразившем Европу море в XVT веке… И когда я говорю о сталинщине как чуме, поразившей, не разбирая, все народы, и о том, что и в Москве, и в Алма-Ате, и в любой деревеньке или ауле должен бы стоять большой или маленький памятник погибшим, и так оно, несомненно, и будет когда-нибудь, если реанимированный сталинизм не построит на месте прежних новые карлаги, но разве не ради того, чтобы не допустить этого, создан «Мемориал»?.. — когда я говорю об этом, лица проясняются, ко мне подходят, благодарят…17. «Странная позиция»