Не подтверждает ли все это, что национальные вопросы являются все-таки вторичными, производными? Что первенство — за социальными проблемами? И я уверен, теперь, когда позиция журнала выявилась во всей полноте, когда расизм и сталинизм соединились в коричневый, отчетливо пахнущий фашизмом сгусток, Мироглов и Ровенский поняли бы меня лучше и в «цветаевском феномене»…

О том же стягивании, соединении, поляризации сил свидетельствует и то, как более или менее хитроумно защищали роман Валерий Антонов и Вячеслав Карпенко…

В заключение Ростислав Петров повторил, что журнал будет печатать продолжение романа — «несмотря ни на что…»26

Тем не менее мы расходились после обсуждения — победителями.

Может быть, только у меня был такой настрой?.. Не думаю. Оказалось, мы способны принять открытый бой. Не имея ни журнала, ни организации, располагая только убеждениями, отстоявшимися, выстраданными — миллионами страдальцев, поддержку которых мы чуть ли не физически ощущали, мы все-таки выстояли, выдержали натиск… Значит, не все так беспросветно?

Кроме того, существует еще и клуб «Публицист». Существует — вернее, собирается в близком будущем осуществиться — «Мемориал»… А я еще сомневался, стоит ли идти на обсуждение!..

Где-то в душе мерцала у меня еще и таимая даже от себя надежда: не подействует ли наша перестройка, демократизация жизни на Марину, на Мишу, не смягчит ли ожесточенное неприятие происходящего?.. Ведь это в их возрасте я писал свой роман «Кто, если не ты?..» Но такое у меня возникло смущающее, загоняющее в тупик чувство, будто я, как пелось в «Кубанских казаках», «каким был, таким и остался» до самых седых волос, они же — со своими черными — много меня переросли…

Но видя, как все ползет, зыблется под ногами, я хватался за каждую ниточку.27

В те дни — да только ли в те?.. — я часто возвращался мысленно к обсуждению «Советника». Всякий раз мне открывалось что-то новое. И правда: стоило ли удивляться тому, как выступили Черноголовина, Ровенский, Тамарина, Ротницкий, которого я раньше немного знал, или Злотников, которого не знал вовсе?.. Другое было загадкой — наши оппоненты. Иных я понимал: Сталин для них накрепко соединен с молодостью, годами расцвета сил, Победой, и потому любой плевок в его сторону воспринимают они как плевок себе в душу. Понятны и те, кто всю жизнь преподавал, отработал курс, подобрал цитаты — все стройно, железобетонно… И вдруг!.. Ас отработанными, утвержденными курсами связаны, между прочим, диссертации, должности, зарплата, престиж, взаимоотношения со студентами: чему же вы нас учили?.. Больше не верим!.. Понимаю кадровых военных: для армии нужны авторитет, субординация — от сержанта до маршала, и уж если даже вершина пирамиды… Как это у Достоевского: «Если бога нет, какой же я после этого капитан?» Понятны дети, внуки «вчерашних»: они защищают их честь, их память… Но дальше-то, дальше?.. Неужто кормившихся именем Сталина больше, чем раздавленных им?.. И на одного тюремщика с его потомством не сыщется десять уцелевших зэков или тех, кому память о них тоже дорога?.. Неужели на каждого ветерана-сталиниста не найдется десяти солдат, которые помнят, как первую половину войны немцам пол-России отдавали, а вторую половину отбирали отданное, и стольких жизней это стоило, и сколько сотен тысяч, миллионов из немецкого плена прямиком направлялись в родимые наши лагеря?..28

Спустя две недели после обсуждения «Тайного советника» в Союзе писателей газета «Часовой родины» Восточного пограничного округа в статье «От полемики до скандала» писала:

«…Номера журнала, в которых опубликована первая часть романа, сегодня не сыщешь в республике днем с огнем…

Представляется недопустимой попытка отдельных представителей художественной интеллигенции Казахстана превратить литературную полемику вокруг "Тайного советника" в политический скандал. Не останавливать публикацию, а публиковать и обсуждать должны мы произведение В. Успенского. Актуальнее его давно не появлялось на страницах республиканской печати…

Думается, все сказанное в статье привлечет внимание пограничного читателя к книге В. Успенского. В первую очередь, намой взгляд, необходимо ознакомиться с ней политработникам…»29

Сборник решили назвать: «От первого лица». Рукописей для него собралось, что называется, «под завязку» — тесемки на папке едва сходились. После редактирования я относил их в издательство машинистке. Входя в ее комнатку, я иногда заставал здесь еще и некоторых сотрудников издательства, они посматривали на меня с интересом, а то и с опаской. Как-то раз у машинистки, показалось мне, были красные веки, заплаканные глаза, но в них, обращенных ко мне, влажно-прозрачных, теплилось что-то горькое и благодарное.

— Что с вами?.. — спросил я. — Вы опечалены чем-то?..

— Это из-за вас, ваших статей, — сказала она. — Все воскресенье мы с мамой вдвоем перепечатывали, только сейчас последнюю кончила… И страшно стало. Как жить дальше?..

Когда наша работа завершилась, рукопись сборника передали директору издательства, он прочел и пригласил нас к себе. Мы явились к нему в кабинет впятером — Косенко, Берденников, Жовтис, Вайсберг и я. Казалось, за длинным полированным столом встретились давнишние друзья-закадычники, мы любовались и не могли налюбоваться друг другом — директор нами, мы директором. Единственная просьба, робко произнесенная этим добрым и мягким, по-восточному деликатным человеком, заключалась в том, чтобы повременить с очерком Жовтиса о «космополитической кампании» сороковых годов в Казахстане: в издательстве выходит книга одного из героев, точнее, антигероев этого очерка… Кроме того, не так давно у него случился инсульт… Мы поняли. Мы обещали подумать. Мы не хотели допускать и малой трещинки в прекрасном, блистающем кристалле нашей взаимной приязни, которая вскоре, без сомнения, перерастет в дружбу…

Вечером я позвонил Жовтису воззвал к его незлобивости, к чувству милосердия по отношению к больным и страждущим, к способности прощать — и он согласился заменить фамилию ветерана борьбы с космополитизмом нейтральной буквой «Н». И день спустя положил на стол директору издательства заново перепечатанные страницы. Директор остался доволен и сказал, что передает сборник редактору для окончательной подготовки к изданию, сдаче в производство…30

Две недели спустя, 3 января 1989 года, в «Известиях» появилась статья «Вокруг "Тайного советника вождя"»:

«Почтенного возраста люди плотно заняли первые ряды.

Поднимаясь на трибуну, они сначала обстоятельно перечисляли собственные заслуги, затем произносили гневно-торжественные, похожие одна на другую речи. И непременно звучало пусть не текстуально, но по смыслу следующее:

— Сталин — наша радость, ее у нас никому не отнять!

— Не вам, тут сидящим, давать ему оценки! Или:

— Мы на вас в суд подадим, как Иван Шеховцов!

— Знайте, никакого "Мемориала" интеллигенция республики не поддержит!

Казалось, будто время сыграло злую шутку — так явственно, так осязаемо дышало в этом зале прошлое.

— Репрессированным слова не давать! — раздался из глубины зала срывающийся женский выкрик.

Что же за мероприятие проходило в здании Союза писателей Казахстана? Читательская конференция по роману В. Успенского "Тайный советник вождя"…

Генотип сталинизма живуч, ибо зло не просто порождает зло — оно себя завещает. Не желающие видеть и слышать ведь на самом-то деле не утратили ни зрения, ни слуха, ни способности мыслить. Так куда же они зовут нас — опять туда же?..»31

Внезапно нам, т. е. клубу «Публицист», сообщили, что директор категорически против того, чтобы в сборнике публиковались две статьи: Жовтиса — о борьбе с космополитизмом, и Берденникова — о «Тайном советнике»…

Оба работника редакции, наши единомышленники и покровители, сообщая об этом, были расстроены, в ответ на вопросы: что за причина? почему изменилась позиция директора?.. — оба кисло улыбались, на губах у них как бы въяве висел здоровенный — амбарный! — замок… «Поговорите с ним сами…» — «А вы?..» — «Пробовали, да он…» — и далее столь же невнятное.