Вот две крайности… Я где-то посредине… И потому все чаще, все дольше молчит мой телефон…62
— Я считаю себя русским… Я считаю себя французом… Я считаю себя лапландцем… Я считаю себя крейсером Тихоокеанского флота… Я считаю себя чайником для заварки…
Какая-то шизофрения.
«Я считаю…» В конце концов, не важнее ли, кем тебя считают другие?..63
И все-таки — кто я?.. Откуда?.. Куда иду?..64
Но об этом когда-нибудь после. Пока же я убежден в самом простом.
На еврейских могилах в Москве и Ленинграде, Киеве и Кишиневе малюют свастики?..
Философствующие погромщики (есть и такая категория!) зовут к расправе?..
Еврейство ищет и не находит защиты у закона? Евреи — гонимы? Травля евреев, которую у всех на виду ведет национал-патриотическая пресса, достигла небывалого размаха?..
В таком случае — я еврей! И побоку все рассуждения и разглагольствования!
Это не единственная позиция, да… Но на мой взгляд — единственно достойная в наше время.
И если мы действительно люди великой русской культуры, если мы сумели усвоить самое главное и лучшее в ней, наше место — среди униженных и гонимых.
Не ради того, чтобы назваться евреем… Ради того, чтобы остаться человеком.65
В конце июня в «Литературной газете» появляется статья А. Андрианова «Кость в горле» с подзаголовком: «Еще раз о "Тайном советнике вождя", и не только о нем».
«За окном бушует майский алма-атинский ливень, грохочет гром, блистают молнии. Я же, сидя в кабинете главного редактора журнала, "списываю слова" из многочисленных писем читателей, беседую с Геннадием Ивановичем Толмачевым. Почта, как видите, говорит он, положительная, хотя и есть резкие, нелицеприятные суждения. Тираж журнала с этого года вырос почти вдвое, притом прежде всего по Союзу: Украина, Москва и т. д. Критика в печати? Все-таки она не очень объективна, предвзята… Да, мы опубликовали в прошлом году только первую книгу. А с июня нынешнего печатаем вторую. К вашему сведению: первая часть выходит в московском кооперативном издательстве "Прометей"»…
Как странно… Полтора года назад я чуть не каждый день заходил в этот кабинет. Мне казалось, что мы с Толмачевым понимаем друг друга, что ему как редактору, обремененному строгой ответственностью перед «верхом», трудно быть самим собой, я сочувствовал ему, соболезновал по поводу неприятностей, выпадавших на его крестном пути…
Все выгорело в моей душе. Даже ненависть. Да ее, ненависти, и не было, скорее презрение — и досада на себя. На свою наивность, доверчивость, иными словами — глупость. Сейчас там ни презрения, ни досады не осталось. Пустота. Полое пространство, из которого выкачан воздух.
У нас уезжает дочь…
А где-то там издают «Советника»… Пусть издают.
…Уезжают дочь и внук… Вот-вот Миша, муж нашей дочери, получит на руки визы, билеты… Я не очень-то расспрашиваю, не очень вникаю в подробности: когда, где, у кого… Это все равно как если бы тебе предложили в большом, под углом расположенном зеркале наблюдать операцию, которую производят над тобой — разрезают скальпелем живот, вынимают печень, сердце, почки… Лучше не смотреть.
«…Конечно же, оставаться в стороне от дискуссии журнал не мог, и вот его главный редактор Геннадий Толмачев на страницах "Казахстанской правды" прямо заявил, что «публикация и таких произведений — это и есть, на наш взгляд, гласность, которую принесла нам наша перестройка». А в апреле нынешнего года в том же журнале опубликована статья, где «Тайный советник вождя» (чего уж тут скромничать!) отнесен к произведениям, которые «открывают те тенденции и нарывы в общественном сознании, без знания которых перестройке не быть».
Мол, что бы там ни говорили, а перестройке без «Советника вождя» не быть! На том стояли и стоять будем! Печатали и смело продолжаем печатать!
«В романе герой и автор, по существу, единомышленники, здесь нет ни "приема отстранения", ни иронической подкладки, ни даже какой бы то ни было дистанции. Вот, думается, почему и возрадовались те, кто, как сказано в одном из писем читателей, "сохранил преданность отцу советского народа", кто вздыхает: "Сталина на вас нет!" — по поводу "разгула демократии", мечтая о сильной и властной руке вседержителя-господина».
Они уезжают, уезжают, уезжают… От меня ускользает смысл этих слов. Они уезжают… Это так же трудно, невозможно представить, как то, что моя правая рука уезжает в Америку, левая нога — в Новую Зеландию, правый глаз — на Корсику или Мадагаскар… Вы можете себе представить такое? Я — нет. У меня не хватает воображения. Слабого, старомодного воображения для этого мало. Тут нужен сюр — Пикассо, Сальвадор Дали…
Дробятся семьи, судьбы у тысяч людей, бросающих все, что было пережито и нажито, ради — еще бог ведает чего… А в журнале по-прежнему проводятся совещания, редколлегии, Ростислав Петров педантично перечисляет огрехи и промашки: здесь плохо выправлена фраза, там ошибка вкралась в примечание… После вчерашней пьянки протирает розовые глазки Антонов, курит, нетерпеливо посматривает на часы Рожицын… Редакция. Мозговой центр. Литераторы-гуманисты… А Мариша и Сашка помогают Мише — отбирают вещи, курточки, колготки, книжки, игрушки — чтоб полегче, не занимало много места… Картины войны, беженства загораются в моей памяти. Так то была война…
При издательстве «Казахстан» функционирует клуб «Публицист», имеется в рукописи его первый сборник. По этому поводу идут дебаты: издательство предлагает убрать две статьи, в том числе и о «Тайном советнике вождя». Ох уж этот советник! Как кость в горле, право слово.
«…Сборник публицистов возник как альтернативное издание. Конфликт не рассеивается, а, напротив, обостряется. Между тем, пока идут споры-разговоры, вторую книгу романа В. Успенского журнал продолжает набирать и печатать. В разговоре с ответственным секретарем редакции Р. Петровым я прямо спросил его: "А вы не боитесь нового взрыва общественного мнения?" На что получил довольно примечательный ответ: "Что ж, тогда выпьем свою чашу до дна!"
Дело, как говорится, вкуса. Впрочем, уместно ли здесь говорить о вкусе?»66
Когда я показываю дочери «Литературку» со статьей «Кость в горле», она пробегает ее, потом поднимает на меня глаза — большие, серые, внимательные и невеселые… Так в первую секунду смотрит на больного врач, убедившись, что листочек с анализом подтверждает его не обещающий ничего хорошего диагноз… Так она смотрит на меня (ее глаза всегда напоминают мне глаза моей матери), откладывает газету и ничего не говорит.
Что обсуждать, о чем говорить?.. Для себя ее выбор уже сделан.67
А часы тикают… Стрелки движутся, соединяются, сольются одна с другой — и снова врозь… И на календаре — отсчет, как перед пуском ракеты или атомным взрывом: еще тридцать дней… Еще двадцать девять… Двадцать пять… Двадцать… Пятнадцать… Десять… Восемь… Семь дней, пока они здесь… Еще пять дней… Четыре дня, и в каждом — двадцать четыре часа, и в каждом часе — шестьдесят минут…
Много это или мало?..
Скажите мне, ответьте — много это или мало?..68 И вот оно приходит — 17 августа 1989 года от Р. X. Москва. Аэропорт Шереметьево-2. Светлый, солнечный день, голубое бездонное небо над аэродромом.
«Пока дышу — надеюсь!..»
Он же, увидя череп, плывущий по реке, сказал ему: за то, что ты утопил, тебя утопили, но и утопившие тебя будут утоплены.Талмуд 1
Вторую часть этой книги я назвал «Крона и корни», а мог бы назвать — «Реванш».
Реванш — это расплата за поражение.
В данном случае — расплата за тотальное поражение всей нашей (да, нашей, родной!) тоталитарной системы.
То есть прежде всего — расплата за поражение партии в ее долгом, не прекращающемся ни на минуту сражении с породившим ее народом. Это расплата за потерю еще недавно таких надежных позиций — и теми, кто командовал нашей командно-административной системой, и теми, кто ее обслуживал — уже давно не за совесть, а только за страх, за сытную кормежку, за квартиру в престижном доме, за поездки в загранку. Расплата за покачнувшееся положение — и тех, кто на элегически-патриотический лад против нее фрондировал — в предписанных начальством пределах…