Однако идея жидомасонского заговора — лишь часть глобальной черносотенной идеи, которая, сделавшись в начале XX века составной частью государственной политики, в дальнейшем сыграла пагубную роль в истории России, а сейчас становится причиной кровавых межнациональных распрей и распада государства. Получившая распространение в свое время концепция превосходства «славянско-культурно-исторического типа» и необходимость превращения России в сверхдержаву привела к войне с Японией. Падение Порт-Артура вызвало повсеместный рост антивоенных и антиправительственных настроений, сопровождавшихся требованиями демократических свобод и крестьянскими волнениями. Результатом глубокого внутреннего кризиса явилась революция 1905 года.

Развитие националистических тенденций ознаменовалось фабрикацией так называемых «Протоколов сионских мудрецов» — известной фальшивки о еврейском заговоре, созданием «Союза русского народа» и еврейскими погромами. Но имперские настроения усиливали антидеспотические и антишовинистические тенденции внутри России и сопровождались мощным подъемом национал-освободительного движения на ее западных границах, результатом чего было получение Финляндией автономии.

Вера в мессианское предназначение России стать Третьим Римом побудило ее вступить в Первую мировую войну, исходом которой стала революция. Таким образом, именно великодержавная политика, ввергнувшая страну в войну, обострила до крайности жестокие противоречия, разрешение которых было возможно только революционным путем.

В послереволюционный период многие традиции черносотенства воплотились в элементы официальной идеологии и в немалой степени способствовали упрочению тоталитарного режима. Сюда можно отнести прежде всего обожествление деспотической власти, подавление политических свобод, порабощение личности и превращение ее в «винтик» государственной машины. Некоторые положения черносотенной утопии, например — полная изоляция от «разлагающегося Запада», практически могли быть выполнимы только в условиях тоталитарного государства. Особенно четко эта тенденция проявилась в годы «борьбы с космополитизмом», когда подверглись шельмованию и гонениям видные представители научной и художественной интеллигенции. Главным пороком в тот период партийные идеологи провозгласили «преклонение перед иностранщиной» — в полном соответствии с идеями черносотенства. В результате громили генетиков, кибернетиков, «физиков-идеалистов, последователей Эйнштейна», а в это время на «гнилом Западе» происходили важнейшие научные открытия, создавались новые технологии, использовать которые в «стране победившего социализма» запрещалось. Научная и техническая изоляция предопределили многие нынешние проблемы, создали предпосылки для превращения России в слаборазвитую, по важнейшим показателям — второстепенную державу. Но, видимо, горьких уроков прошлого мало. В настоящее время теория об особом экономическом и политическом пути развития России, являющаяся разновидностью все той же черносотенной идеи, грозит вновь обречь страну на отсталость, а народ — на привычное полунищенское существование.

Новый этап черносотенства, как известно, связан с началом перестройки. Разгул шовинистической пропаганды, создание черносотенных организаций наподобие «Памяти» вызвали соответствующую реакцию в союзных и автономных республиках. Семена национализма, прорастая, дают свои плоды: погромы, трагическую гибель людей, вереницы беженцев — армян, азербайджанцев, турок-месхетинцев, русских, евреев, немцев, узбеков, киргизов… Страна саморазрушается, черносотенцы же клянутся в любви к Отечеству и у всех на виду продолжают сеять ядовитые, набухающие кровью семена. Под громогласные разговоры о духовном возрождении происходит непоправимое, выспренные декламации не предохранят страну от раскола.Нельзя тратить попусту время. Те, кому действительно дорога Россия, должны понять, что для ее спасения необходимы не разговоры о духовности, а подлинно человеческая духовность, которая не приемлет расизма, идей национального превосходства, не приемлет злобы, ненависти к национальным меньшинствам, всего того, чем наполнена идеология черносотенства.

Юрий Герт. Рассказы

Водопад Учан-Су

Иногда отец брал меня в свои служебные поездки.

Он работал санитарным инспектором ЮБК — Южного берега Крыма, точнее — Ливадийского курорта. Должность его, понятно, казалась мне важнейшей в мире. И рисовалась так.

Где-то в санатории — детском, вроде того, мимо которого мы каждый раз проходили, добираясь пешком до Ялты, — где-то в санатории, за низенькими квадратными столиками обедают малыши. На них фартучки, расписанные вишенками и грибочками. Вот съели уже первое, второе, на сладкое несут черничный кисель. Но только дети успевают коснуться губами своих кружек, вдруг — бр-р-р, страшно представить! — рты у них начинают слипаться! Малыши пытаются что-то сказать, закричать — и не могут! Они лишь мычат, как немые, трясут головами и таращат перепуганные насмерть глаза.

А все отчего? От халатности!.. Оттого, что на поварах были нечистые, халаты на которых, если проверить под микроскопом, кишмя кишат микробы, и стоит одному-единственному попасть в пищу, получится пищевое отравление — боли в желудке, рвота, понос, а у детишек из-за недоброкачественного киселя склеются рты!..

Не знаю, кто мне внушил эту леденящую кровь картину. Может быть, она приснилась мне однажды, врезалась в память и долго потом, нагоняя тоскливый ужас, преследовала меня.

Но вот (следовало продолжение) приезжает мой отец, санитарный врач, он идет на кухню, он распекает нерях-поваров, он велит им снять грязные халаты с микробами, он составляет акт, это самое главное, самое грозное — санитарный акт, и он его составляет, и еще — мало того! — накладывает штраф, и все виновные отныне боятся его и трепещут перед ним…

Что перед отцом трепетали — это я, конечно, фантазировал. Так мне хотелось — чтобы трепетали. Потому, наверное, и хотелось, что подобных чувств никому не внушала его какая-то уж слишком всегда домашняя, непредставительная фигурка, коротенькая, подвижная, в помятых после дорожной тряски брюках. Он мог сгоряча вспылить, нашуметь, встретив какой-нибудь непорядок или антисанитарию — это слово мне тоже было хорошо знакомо, — и, однако, даже когда, подобно раскаленному ядру кометы, он вылетал из дверей санатория и за ним широким хвостом по двору неслись врачи, сестры и повара в стоячих колпаках — даже тогда его лицо бывало не грозным, а скорее расстроенным, огорченным. И те, кто за ним спешил, выглядели смущенно, пристыженно.

Отец торопился проститься, и мы трогались в обратный путь. Но случалось, что напоследок ему пытались вручить — «всучить!» — говорил он — «они мне пытались всучить!» — какой-нибудь объемистый кулек или сверток с просвечивающими до самых косточек гроздями винограда, с обольстительно-сочными персиками, покрытыми спелым румянцем, с медово-золотистыми, тающими на языке грушами. Вот когда он по-настоящему распалялся и, багровея, кричал, что это называется взяткой, и что он сейчас же составит еще один акт!..

Возвращаясь домой, мы жевали горячие, раскисшие от жары бутерброды, приготовленные нам в дорогу мамой, угощали кучера Никиту, отец еще долго хмурился, поводил встопорщенными бровями — переживал, а мне было весело: и оттого, что мы спасли детей, и оттого, что мой отец — такой справедливый, честный человек, мы с ним не уступили соблазну, отвергли взятку, да какую — персики, груши берэ!..

Я подрос, перестал верить в придуманную, вероятно, мною самим историю с киселем, но по-прежнему гордился нашими внезапными экспедициями, призванными врасплох застигнуть виновных и защитить обиженных… Но была еще причина, отчего я так ликовал, когда по утрам отец брал меня с собой и мы вместе через всю Ливадию шагали к нему на работу.

Черный двор с его будничной жизнью оставался позади. Мы шли по еще пустынным, настороженно-тихим дорожкам, только гравий похрустывал под каблуками. В аллеях стоял ночной холодок, я старался согреться и прыгал через полосы голубоватых теней, норовя попасть ногой на солнечное пятно. Знакомые дворники, приветствуя отца, сторонились, давая нам дорогу. В руках они сжимали медные, вытянутые головки длинных, шуршащих вдоль аллеи шлангов. Дворники были похожи на цирковых дрессировщиков, шланги — на укрощенных удавов.