Поиск
«Кому и за кого мещане молятся?»…
Кому
и за кого
мещане молятся?
Сгибает ветер лезвие огня.
Быть может,
за распятых
комсомольцев?
Быть может,
за беспутного
меня?
Ни дьявола у них,
ни бога
нету!
Сменили веру.
Изменили тон.
Напакостили,
сволочи,
на этом,
теперь красиво
просятся на тот…
«Не верится, что вот над этой крышей»…
Не верится,
что вот над этой крышей,
плутая в голых зарослях антенн,
кружатся сотни голосов
неслышных,
неслышных сотни плавают сирен.
Подумать странно —
вот над этой крышей
летят живые голоса Парижа.
Оледенел.
Напрягся до предела.
Пучком антенны волосы торчат:
плывут мелодии Венесуэлы
и бубны Кубы
яростно стучат.
Откуда-то,
уже почти из гроба,
морзянка бьет тропическим ознобом.
А может, это холод?
На рассвете
кому-то в двери достучит она
и в трижды штемпелеванном пакете:
«При исполненьи…»
Вскрикнет тишина.
Лишь на мгновенье.
Только на мгновенье.
И вновь бездумность синевы
сквозной,
как будто в этой радостной вселенной
ни подлостью не пахнет,
ни войной,
как будто не разбита на участки
двадцатого столетья
тишина.
Ее сердца простукивают часто:
— Ты не больна?
Ты снова не больна?
О тишина сквозной апрельской ночи,
тебя до дна прослушивает мир
сережкою,
у скважины замочной
от любопытства вспыхнувшей на миг,
ушами
чутких радиоприборов,
что ловят песни солнца в вышине…
Что, тишина, таишь ты:
счастье,
горе?
И с чем ты завтра
постучишь ко мне?
«Я иду по земле!»
Я иду по земле!
Понимаете, как это здорово?
Лугом,
лесом пропахший,
пропетый отчаянным ветром,
легкий,
жаркий,
упругий,
тропою неторною
я иду по земле
в баскетбольных
истоптанных
кедах.
Я иду и смеюсь
от безумной,
пронзительной
радости,
что иду по земле
и когда-нибудь
вдруг упаду,
не дойдя до усталости,
подлости,
робости,
старости,
потому что иду и пою
у людей на виду!
Бесплацкартные сны
Мальчики
В этом мире два полюса:
зла
и добра.
В этом мире два поезда
в райцентр Архара.
В окнах старой хибары
мелькают слова:
«Москва — Хабаровск»,
«Хабаровск — Москва».
Крутолобые мальчики —
жесткий вагон —
выбегают на маленький
скользкий перрон.
Злые,
сонные
мальчики
пиво теплое пьют
и картошку горячую
у торговок берут.
И уносятся,
гордые,
на Иман,
на Кухтуй,
им колеса нелегкое
счастье куют.
Эти мальчики дерзкие
бескорыстья полны.
Снятся,
снятся им детские
бесплацкартные сны.
Снятся посвисты, бульканье
вот я — весна! —
скрежет жести и бурная
ярость весла.
Курят в тамбурах
мальчики —
носят в пригоршнях
свет.
Вспоминают о девочках,
что остались в Москве.
Лес пошел
Этот край дремуч,
что ни сопка —
ключ,
а в ключах-ручьях
косяками,
потоками,
серебристыми токами —
форель,
форель —
голубое сало…
Ахнули
и загудели скалы!
Стрекотнул
и замер сучкорез.
Из тайги
проложенной дорогою
хлынул лес…
Потоки «МАЗов» хлынули
в синеву прогорклую,
продроглую,
древесинную…
Поплыли
распадины,
скосы,
виржи.
— Размечтался, черт,
держись!
И трещат натянутые тросы,
и летят фуфайки под колеса.
Солнце опускается.
— Пошла-а!
А когда
вылезет
ночь из дупла,
от мошки завернувшись в дым,
слушай картавую речь воды!
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: