«Так скажи, что я должен сделать?», – попросил Уйго. «Уходи, – ответила Рыба. – В устье Шаманихи-реки тебя будут ждать твои попутчики. Прощай!».

Когда Уйго вынырнул у берега, он увидел над головой огромную чёрную тучу. Он смотрел, как вода поднимается в небо и понимал, что этот мир уже больше никогда не будет таким, как раньше. Так в один день Уйго лишился своего народа, своего озера и стал изгоем. Унх понимал, о чём говорила мудрая Рыба: когда всё старое и привычное гибнет, не остаётся другого выбора, кроме как измениться самому и начать всё сначала.

Сидя на высоком холме, он наблюдал, как ширилась и набухала туча над озером. Потом он видел, как тысячи молний ударили с неба, запалив факелом деревья и кусты, растущие на спине Гора-Рыбы. И каждая из нарядных лодок, что окружили её стайкой, была пронзена ослепительной небесной стрелой. Он видел, как вода обрушилась с неба, раздвигая пределы Таватуй-озера. Он дождался, пока волны успокоятся в своих новых берегах, потом повернулся и зашагал вверх по течению Шаманихи. В этот момент ему показалось, что из-за деревьев выскочили две собаки. Только не собаки то были, а волки. Уйго издал протяжный звук, похожий на вой, и волки послушно пошли за ним. С тех пор на таватуйских берегах не видели ни одного унха. Ничего от них не осталось, ни горшка, ни сапога, ни рыбьей кости. Да и был ли такой народ, теперь мало кто верит.

На следующее утро после потопа выбралась тайком из скита Катюшка Фролова, да на берег отправилась, чтобы за службу Гора-Рыбе спасибо сказать. Правда, какой уж тут берег – поляны да рощи под воду уходят. Недолго ждала Катюшка, явилась Рыба на стук камешков панкратьевых. Сказала Катюшка ей все слова добрые, которые надумала.

«Могу ли я чем-то отплатить за твою службу?», – спрашивает девушка. «Можешь. Верни мне камушки мои», – отвечает Рыба. «А как же мне тогда вызывать тебя?» – удивилась Катюшка. «Не зови меня больше, потому как долго я людям служила, а теперь не буду. Хочу спрятаться от людей: перестала я отличать, когда они добра ищут, а когда зла». – «Выходит, что у меня теперь ничего от тебя не останется?». – «Не кручинься. —отвечает Рыба. – Взамен камням я отдам тебе глаз свой худой. Мне он без надобности, пока у меня другой глаз зрячий. А тебе мой глаз пригодится. Только помни – он не просто видит то, что есть, он ещё покажет то, что зрячим неведомо – что было и что грядёт вскорости. Держи!».

Протянула руки вперёд Катюшка и почувствовала как лёг в них большой влажный шар. Тотчас же развиднелось всё вокруг, каждый листочек, каждую травинку лесную разглядеть можно было. Опять взлетела Катюшка над озером. Гляди-ка, а озеро-то против вчерашнего вдвое больше стало! Холмы, что прежний Таватуй по берегу обрамляли, большими и малыми островами сделались. Летела Катюшка над островами, а ей будто кто на ухо имена их нашептывал: Макарёнок, Софронов, Ольхов Куст…

Нырнула Катюшка под воду и увидела, будто бы рыбы в озере больше стало. Подплыла она под берег и увидела на дне остатки дворов да печей. Увидела и бабку Орлову, что железными пальцами в лавку вцепилась, чтобы в Таватуе навсегда остаться. А вокруг руин сосны прямо изо дна торчат, а между ветками окуни да ерши снуют. Где ещё такое увидишь!

Только подумала она о потопленцах, как взлетела над лесом и увидела скит свой. Увидела как всем миром лес валят да бревна тешут, чтобы избы бездомным ставить, как отец её с матерью пятерых сирот Феофилактовых кормят, которых у себя приютили. А старший из мальчишек – Тимка – на отличку ей показался. Пригляделась она, и словно увидела, как будто Тимка тот – уже усатый рабочий Верх-Нейвинского завода, а она сама – будто бы жена тимкина, малыша в люльке качает. Горячо и неловко стало Катюшке от этого видения, кинулась она в другую сторону. Увидела, как на юг от озера по берегу Шаманихи-реки уходит большой унх, а за ним две собаки спешат – ан нет, не собаки то, а волки. Захотела Катюшка в будущее того унха заглянуть, но ничего из этого не вышло. Остановился унх, оглянулся так, будто видел её, поглядел пристально и пошёл дальше своей дорогою. А волки следом.

В том месте, где раньше из озера речка Нейва уходила, широкая протока образовалась, а в протоке плавали сорванные с мест куски земли с кустами и деревьями. А за ними вскоре и новый пруд верх-нейвинский показался.

Очутилась она сразу на заводской плотине и увидела рядом человека в очках с чертежами под мышкой. Сразу поняла Катюшка, что это Мюллер, инженер тамошний. Услышала, как звал он управляющего: «Евлампий Степанович, поглядите, тут вас поздравить хотят с успешным пуском плотины!». Видела она, как взобрался на плотину Евлампий Севостьянов, глянул на пруд, а там видимо-невидимо лодок расписных унхских прибилось и в каждой по мертвецу, потому что не только последние унхи, небесным огнём убитые, к плотине пришли, а и всё их кладбище с костями дедов и прадедов в последнее плавание отправилось. Рад бы управляющий выругаться, да слова бранные в глотке застряли. А тут и писарь запыхавшийся подоспел: «Лампий Степаныч! Лампий Степаныч, беда! Сами Порфирий Акинфич сегодня с проверкой пожаловать решили!». Побагровел Севостьянов, трясётся весь, а сказать ничего не может. А Катюшка глядела на это всё и на будущее знала, что никому из них завод ни славы, ни денег не принесёт. Не пройдёт и восьми лет, как продаст Демидов завод свой за восемьсот целковых Савве Собакину, и лишь при новом хозяине верх-нейвинское железо прославится на ярмарках Новгорода и Парижа. А до того времени Мюллер от чахотки помрёт в одной из столичных больниц, а Евлампий Севостьянов тихо сопьётся.

Всё дальше и дальше взор её улетал в грядущее. Видела она, как большими красивыми домами зарастает таватуйский берег, а со стороны Калиново встаёт завод красного кирпича, чтобы порох делать.

Так вот летал-летал катюшкин взор, да много чего увидел, пока она на себя саму не наткнулась, сидящую на камне с рыбьим глазом в руках. Тут всё снова померкло.

«В прошлый раз ты видела этот мир таким, каким он был, – сказала Гора-Рыба. – Теперь увидела таким, каким он сделался. Прощай, девушка! Пусть мой подарок принесёт тебе больше радости, чем горя!».

Ударила хвостом Рыба и ушла в озеро. А Катюшка долго сидела на берегу да о рыбе тосковала. Потосковала-потосковала, собрала в подол глаз рыбий и в скит воротилась. Увидели её дети и давай кричать: «Ведьма слепая, ведьма слепая! Скажи нам, будет дождик завтра, али солнышко?». – «В полдень завтра гроза будет большая, а потом солнышко», – отвечала та без улыбки.

И ведь как сказала она, так и случилось. Стали с тех пор прислушиваться скитники к тому, что говорит Катюшка. А уж когда начинала она сказки рассказывать, то все дети к ней сбегались. Сказывала она и про огромных рыб, что горами уральскими сделались, и про унхов – народ рыбий, и про чудеса разные небывалые.

«Катюшка! – кричал младший из приёмышей. – А откуда ты всё знаешь? Ты что всё это сама видела?». – «Ага! – смеялась Катюшка, – сама видела!». – «Врёшь! Ты же слепая. Как ты видеть можешь?». – «Я всё вижу! – Катюшка делала страшное лицо и подвывала. – Потому что я – ведьма!»

Ребятня с визгом разбегалась, а старший Тимка хохотал до упаду. Потом брал Тимка Катюшку за руку и вёл её к берегу. «А правда ли, что Рыба твоя в нашем озере хоронится?», – спрашивал он. «А куда ж ей деться? Тут она». – улыбалась Катюшка и протягивала руку в сторону воды, будто бы видела, как на дне среди тины прячет каменное тело великое диво таватуйское.

 Рассказывают, что слово «самотряс» впервые широко прозвучало в 1903 году на заседании Санкт-Петербургского «Общества любителей рыбной ловли», правда, никаких протоколов о том не сохранилось, лишь крошечная заметка в «Альманахе рыболова» да домыслы историографов. Один из выступавших по фамилии Лукодьянов в отчете о своей поездке по уральским озёрам упомянул о «самотрясе» – самобытной рыболовецкой снасти, якобы изобретённой в небольшой кержацкой деревушке. В ответ на любопытство со стороны членов Общества он предъявил увесистую медную блесну формой напоминавшую кривоизогнутое веретёнце. Самым любопытным в ней было то, что заканчивалась она не крючком, как положено, а прямым острым шипом. Докладчик отметил, что при пользовании самотрясом «изрядная сноровка требуется», проиллюстрировав свои слова странными жестами, «кои вызвали смех и оживление среди членов Общества».