— Не ищи её. Она не твоя. Ты ей не нужен, — неожиданно прозвучал прямо в его голове чей-то ровный бесстрастный голос, сильно напоминающий по тембру его собственный.

— Не ну-ужен… не ну-ужен… не ну-ужен…, — мелодичным эхом отозвался туман.

— Это неправда, неправда!! Лин, где ты?! — продолжал метаться Никита.

— Оставь её. Ты ей не нужен. Ей нужен равный, а ты ей не пара, — с холодным бесстрастием продолжал настаивать голос.

— Не па-ара… не па-ара…, не па-ара, — звонко вторил ему туман.

— Нет! Я люблю её! Я нужен ей! Я всё отдам ради неё! — с болью в сердце выкрикивал Никита.

— Ты всё отдашь? Кто ты такой? Что ты можешь отдать? — уничижительно прозвучало в ответ.

— Я могу… могу отдать свою жизнь. Я умру за неё, если понадобится, — с отчаянной решимостью заявил Никита.

— Это только слова, — спокойно отозвался голос.

— Только слова-а…, только слова-а…, — насмешливо прозвенело эхо, — только слова-а-а-а…

Звон нарастал, становился всё тоньше, буравил мозг, испытывал на прочность нервы и барабанные перепонки. Никита зажал руками уши, присел на месте, пытаясь защититься от этого звука, и внезапно стремительно полетел куда-то в пустоту. У него перехватило дыхание. Сердце подпрыгнуло вверх, а потом резко ухнуло вниз. Он тут же плашмя бухнулся спиной на что-то упругое, широко распахнул глаза.

Вокруг полумрак палатки. Сердце бешено колотится, дышать тяжело и во рту пересохло. Повернул голову. Лин спокойно спит рядом, подложив под щёку ладошку. Он облегчённо выдохнул. Полежал немного, приходя в себя и выравнивая дыхание, потом потянулся к Лин, коснулся её лица ладонью, убедился, что всё в порядке.

Какая сумасшедшая ночь! Приснится же такое. Он утёр со лба испарину и лежал какое-то время с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Ему совсем не хотелось вспоминать свой ночной кошмар, но в сознание назойливо лезли слова, произнесённые холодным голосом, разъедая душу, как кислота:

— Ты ей не нужен. Ей нужен равный, а ты ей не пара.

Он не хотел слышать этого, не желал с этим соглашаться, и в то же время, в глубине души невольно сомневался в разумности своего сопротивления. С каждой минутой эти слова, упорно вылезающие из его подсознания, казались ему всё более вескими, обоснованными и справедливыми. Душа всё сильнее ныла. Было так тоскливо, что в глазах щипало, и из груди рвался стон. Он зажмурил глаза и плотно сжал зубы, не позволяя себе быть слабым, но ничего не мог поделать с нарастающей ноющей болью в груди и охватившим его отчаяньем.

Вдруг почувствовал лёгкое скользящее прикосновение к лицу, словно какая-то птица ненароком задела его своим шелковистым крылом. Он не успел ни о чём подумать. По телу разлилось уютное тепло, сознание заволокло мягким туманом, мгновенно вытеснившим из головы все тревожные мысли. Он моментально провалился в сон, а наутро не помнил ни о своём ночном кошмаре, ни о своих переживаниях и сомнениях.

Глава 8. «Каждый охотник желает знать…»

Утром Лиза выбралась из палатки и напустилась на своих друзей, которые были не в курсе ночных событий. Те, по обыкновению, слишком расшумелись, начиная новый день.

— Тише вы, — сердито зашикала Лиза, — дайте людям поспать. У нас тут ночью такой переполох был.

— А что случилось? — встревожилась Женька.

Илья, Пётр и Ася тоже озадаченно уставились на Лизу, ожидая разъяснений.

— Ой, у нас тут такое было, — шипящей скороговоркой выдала Лиза. — У Лин ночью температура резко подскочила. У неё такой сильный жар был, что она даже бредила. Всех нас на уши поставила. Пришлось Глеба будить. Лин днём на солнце сильно обгорела. Ну, Глеб её в норму привёл. Мы все не выспались страшно, так что, вы тут не орите, дайте людям поспать. Я тоже, наверное, пойду, ещё поваляюсь, — сказала она, подавляя зевок. — Вы тогда без нас завтракайте и идите на море, а мы попозже к вам подгребём. Эм, наверное, тоже ещё спит, но вы на всякий случай загляните к ней в палатку, может она уже встала и с вами захочет пойти.

Ася бросила на Петра пытливый взгляд. Тот побледнел, как полотно, и слушал Лизу, не отрывая от неё напряжённого взгляда. У Аси в груди болезненно заныло.

— Вот тебе и раз, — расстроено пробормотала Женька. — Как же это Лин так угораздило? С ней точно уже всё в порядке?

— Вроде, да, — пожала Лиза плечами. — Глеб рано утром к ней заглядывал, сказал, что всё нормально. Велел ей просто днём не высовываться из тени. А так, по идее, всё уже хорошо.

— Ну ладно, тогда вы спите, а потом подходите к нам, мы на обычном месте будем, — сказала Женька.

Лиза удалилась к себе в палатку досматривать сны, остальные без особого энтузиазма занялись своим завтраком. Все четверо сразу как-то скисли, оставшись в меньшинстве. Но, если Женька с Ильёй просто немного расстроились, оставшись на время без привычного дружеского общества, то у Аси, по её мнению, были куда более серьёзные причины для огорчения. Она внимательно наблюдала за поведением своего парня и делала для себя выводы, от которых впору было впасть в уныние. Пётр всё утро был неразговорчивым до крайности и ещё более рассеянным и неловким, чем обычно. На обращённые к нему реплики он реагировал с опозданием, отвечал на них невпопад, за завтраком смахнул чашку с чаем со стола, а когда бросился её подбирать, чуть не опрокинул раскладной столик, вместе со всем, что на нём было. На пляже он несколько минут стоял на месте с отсутствующим видом, держа в руках подстилку, которую изначально собирался расстелить на песке, пока Ася раздражённо его не одёрнула. Пётр спохватился, по обыкновению разрумянился, как красна девица, и поспешно исправил свою оплошность. После этого он, по-видимому, взял себя в руки, потому что его поведение стало более адекватным. Похоже, даже обратил, наконец, внимание на то, что Ася явно не в духе, потому что, когда Женька с Ильёй ушли купаться, вдруг заглянул ей в глаза и поинтересовался озабоченным тоном:

— Ась, ты на меня за что-то сердишься?

— Я? Нет, не сержусь, — не слишком убедительно соврала Ася, которую его вопрос застал врасплох.

— А мне показалось…, — смущённо пробубнил он. — Точно не сердишься?

— Точно, — сказала она, на этот раз более ровным тоном.

— Ты какая-то расстроенная. Что-то случилось? — упорно допытывался он.

Она не знала, что ему ответить. Ей вдруг припомнился тот их разговор, когда он попросил её пообещать, что в случае, если у неё возникнут какие-то личные проблемы, она обязательно ему об этом расскажет. Она тогда с лёгкостью дала ему обещание. Это было всего несколько дней назад, а кажется, что с тех пор успела пролететь целая вечность. Разве могла она тогда предположить, какого рода проблема у неё возникнет? Ну и как с ним этим поделиться? Сказать ему в лоб, что ей ужасно плохо, потому что она сходит с ума от ревности и подозрений? Задать прямой вопрос о том, что её так мучительно гложет всё это время?

С того злополучного момента, когда Ася подслушала не предназначенный для её ушей разговор, она не знала покоя и никак не могла избавиться от назойливого желания знать, насколько глубоким было его чувство к Лин, и что в его сердце от этого чувства всё ещё осталось. То, что что-то точно осталось, не вызывало у неё никаких сомнений. Она не понимала, что именно ею движет, побуждая доискиваться правды, несмотря на то, что, с какой стороны ни взгляни, а это желание сложно было назвать разумным. Она пыталась унять его, вполне отчётливо осознавая, что копаясь в чужом прошлом, рискует изменить что-то, и далеко не в лучшую сторону, в собственном будущем. Но это желание требовало удовлетворения, требовало напористо, агрессивно, не считаясь с разумными доводами. Она словно вдруг оказалась у какой-то призрачной черты, которая обязывала её сделать выбор — выбор между знанием правды и неведением. Удовлетворением обычного женского любопытства тут и не пахло. Обычное любопытство не сопровождается щемящей болью в груди и тем характерным сосущим ощущением под ложечкой, которое способен вызвать только страх. Правда могла оказаться жестокой и разрушительной. Но с такой же долей вероятности правда могла подарить ей вожделенный душевный покой, который она так неожиданно утратила. Пятьдесят на пятьдесят. Один шаг за черту в пока ещё скрытое за плотным туманом неизвестности пространство, и, либо твёрдая почва под ногами, либо падение в пропасть. Оставаясь в неведенье, она, на первый взгляд, рисковала значительно меньше, но сомнения, которые в этом случае остались бы при ней, могли в результате оказаться не менее разрушительными, чем самая жестокая правда.