— Ты похудел, — уходя от этой болезненной темы, сказал Поляк.

— А ты — нет! — хохотнул Большой, тут же снова настраиваясь на деловой лад. — Вы тут вообще жиреете, господа. Потому с жиру и беситесь. Кто жиреет, кто вон пухнет от пьянства. — Он кивнул в сторону Шеремета.

— Ты большой, тебе видней, — скромно ответил тот. — Только я вот не пойму, Женя…

— Я для того бросил все дела и прилетел, чтобы тебе… вам все популярно объяснить. Веди, Аркадий Борисович.

Поляк повел мужчин в кабинет, тоже признав: не менее чем он сам, склонный к полноте, Жираф за последний год заметно похудел, сбросив несколько килограммов, отчего сделался даже немножко выше, приобрел еще большую уверенность в себе, а его манера общаться со старыми друзьями стала более покровительственной.

Член правящей партии. Статус другой. Как же, как же, понимаем…

Плотно прикрыв за собой дверь, Большой устроился в кресле у журнального столика, благодарно кивнул, взяв бутылку негазированной воды, вынутую Поляком из холодильника, жадно осушил половину, вытер носовым платком враз покрывшееся потом лицо.

— Значит, так, господа хорошие, — начал он. — Я говорю — вы слушаете. Идет?

Шеремет с Поляком в унисон кивнули, разместившись в креслах напротив него.

— То, что вы тут натворили, не укладывается ни в какие рамки, — продолжил Большой, промочив горло еще одним глотком воды. — Если бы ты, Гусля, даже напустил на нашего Кондрата киллера, это было бы тоже плохо, но не так, чтобы очень громко. В криминальной сводке за последние три недели чуть не каждые два-три дня упоминается город Новошахтерск. Мало того, что у Донбасса вообще бандитский имидж, с которым есть указание бороться, — при этом он указал на потолок, и его собеседники разом подняли головы, словно надеясь увидеть того, кто указывает, — так еще стартуют местные выборы. И мэр Новошахтерска Аркадий Поляк, давний друг действующего депутата Евгения Большого, на эти выборы идет. — Последовал еще один глоток. — Не смотри на меня так, Игорь, тебе как раз жаловаться не на что. А вот Аркадию давно надо расти. Да, Гуслик? Поляк уверенно кивнул.

— И вот что получается: мэр города, в котором вдруг развязалась какая-то непонятная гангстерская война в стиле девяностых годов прошлого века, идет из маленькой политики в большую. Ладно бы хоть Кондрата все-таки нейтрализовали. Так нет, он вывернулся, все наверняка понял и теперь думает, как бы опять укусить. Мимо выборов он не пройдет, услышит, кто у нас кандидат, и включится в информационную войну. Да, он пятнадцать лет топтал зону. Только это, на минуточку, Саня Кондрат, пацаны. Он быстро учится и легко осваивается. Можете мне поверить: информация о том, что мэр Новошахтерска нанимал каких-то уголовников для сведения счетов с другом, которого когда-то предал… Как думаете, Аркадию нужно, чтобы его имя снова связали с уголовщиной? И выгодно ли это всем нам?

— Это не я! — вырвалось у Поляка. — Сколько можно говорить — не я это! Не я нанимал!

— А кто? — быстро спросил Большой. — Будем сейчас разбираться? Нам-то не ври, Гусля. Я этого не делал. Валет бы не додумался, правда, Валет? — Тот утвердительно кивнул. — Остаешься ты. Или ситуация как-то иначе развивалась. Не важно. Главное, что тогда, пятнадцать лет назад, мы с вами уцелели только потому, что Кондратенко сел. Кому мы за это должны осанну петь — уже не имеет значения. В любом случае вам надо было не воевать с Сашкой, а договориться.

— О, давно не слышал любимого слова! — оскалился Шеремет.

— Еще раз послушай, раз нравится — нужно до-го-ва-ри-вать-ся! Не смогли без меня это сделать — ладно, возьмусь за дело сам. С Кондратом нужно встретиться и поговорить. Уверен, мы договоримся. Даже если придется тебе, Гусля, какие-то деньги ему заплатить.

— Да почему мне-то! — взвился Поляк.

— У него претензии к тебе. И хватит про это.

— Ладно, давай про другое. Как мы его сейчас найдем? — спросил Шеремет.

— Думаю, это будет несложно. — Большой допил воду. — Сашка в бегах. Насколько мы все его знаем, он своих попыток отомстить не прекратит, а только будет выжидать. Потому должен собирать информацию обо всем, что так или иначе связано с каждым из нас. Остается либо найти повод, либо просто заплатить одному из центральных телеканалов за нужный нам сюжет для новостей. Этим мои яйцеголовые креативщики займутся. Главное, чтобы меня в этом сюжете показали и чтобы прозвучало: мол, старые друзья хотят встретиться. Обязательно клюнет, ведь это явное приглашение.

Поляк с Шереметом переглянулись.

— Нормальный ход, — оценил Валет. — Только надо ж место сообщить, время…

— Говорю же, детали мои люди додумают. Конечно, буду держать вас в курсе дела. Игорь, вопрос с теми вашими наемниками точно решен? Они убрались отсюда?

— Дальше, чем их просили, — ответил Шеремет.

— О`кей, господа. Ведите ужинать киевского гостя.

…Не бойся страхов ночных и стрелы, летящей днем…

Он вновь и вновь повторял той длинной полубезумной ночью всплывший и засевший в памяти, не раз спасавший его в такие моменты церковный псалом. Ночь Виктор Хижняк провел не в аду, но уже в чистилище. Так ему, во всяком случае, казалось.

Случайные знакомые довели до нужной улицы, расспрашивая по пути, где это он все-таки так красиво погулял. Виктор ограничивался короткими отговорками, тяжело дыша и сдерживая мелкую дрожь, охватившую все тело. Похоже, в Поселке встречались и более колоритные компании, потому внимания на них никто особо не обращал. Увидев номера первых домов, Хижняк распрощался, и, судя по всему, провожатые, развлекшись неожиданным вечерним приключением, о котором можно вспоминать и вспоминать, уже тяготились его обществом.

Аня оказалась дома. Он знал, что девушка почти никуда не ходит, тем более сейчас, когда ее чуть ли не силой отправили домой вчера утром. Хотя за это время Хижняк, казалось, успел прожить несколько жизней, одна хуже другой. Он боялся, что Пастушка не откроет и ему придется долго и громко называть себя. Но дверь отворилась сразу, и Виктор, не выдержав, ввалился в квартиру. Он пополз по полу, убирая ноги из дверного проема, и Аня, в первую секунду не узнав этого полуголого, грязного, пьяного мужчину с выпачканным зеленой краской лицом, испуганно вскрикнула. На крик из комнаты появился худосочный длинноволосый парнишка в круглых очках «а ля Леннон», видимо собираясь как-то защищать девушку, но толком не зная, что должен делать.

Но вдруг Пастушка перестала кричать. Заперев дверь, она закрыла рот рукой и сползла на пол. Выйдя из ступора, тут же спросила о брате, и у Хижняка не было сил как врать, так и вдаваться в подробности. «Всех убили, — выдавил он из себя. — Я тоже сдохну. Помоги».

…и демона, во тьме приходящего, и греха, и беса полуденного…

Девушка, завязавшая с наркотиками, убившая насильника, растерявшаяся в засаде, потерявшая, нашедшая и снова потерявшая брата, теперь уже навсегда, повела себя на удивление спокойно. Живя последние годы в постоянном страхе, она постепенно сжилась с этим чувством. И страшное известие о том, что всех ее новых надежных взрослых друзей-мужчин, включая родного брата, расстреляли на месте через каких-то пять часов после того, как она рассталась с ними, неожиданным образом уравновесило появление единственного, кто остался в живых.

Значит, она должна спасти их командира.

В первую очередь Аня велела длинноволосому приятелю раздеть Виктора. По ходу пояснила Виктору, что это Паша, ее друг, что она позвала его, чтобы не бояться одной в квартире. Паша тоже недавно слез с иглы и лишь иногда позволяет себе покурить. Парень тут же выстрелил скороговоркой: «Вы не думайте, я не часто, я уже меньше, я совсем завяжу». Видимо, разбитый вдребезги полуголый гость показался парню тем человеком, который заменяет Ане если не родного папу, то старшего брата, способного мигом прогнать со двора противного наркошу.

Из крана лилась только холодная вода. Аня и Паша помогли Виктору забраться в ванну, а точнее, запихнули его туда, и потом девушка, совершенно не стесняясь голого малознакомого мужчину, долго и тщательно мыла его поочередно туалетным и хозяйственным мылом. Кто-кто, а уж они-то с Пашей знали, как надо обращаться с теми, кого поразила дрянь, разъедающая человека изнутри. Пастушке удалось смыть краску с его лица, а тело, вымоченное и вымытое, уже перестало скверно пахнуть. Из Хижняка рвалось желание попросить, даже потребовать у девушки водки, чтобы снять болезненную ломоту во всем теле и притупившуюся, но не ушедшую головную боль. Но, сжав зубы, сдержался, спросил только у Паши покурить. Тот, обменявшись с Аней взглядами, получил молчаливое добро, смастырил Виктору папироску, сунул между потрескавшихся губ. От первой затяжки Хижняк зашелся кашлем, но после глотнул дурманного дыма, и стало легче. Нужно пережить эту ночь, сказал он перед тем, как впервые за долгие тяжелые часы погрузиться в забытье.