Хочется закричать, вскочить, сопротивляться, бежать — сделать хоть что-нибудь, но тело упорно сопротивляется, голова болит невыносимо.

Незнакомец всё медлит, наслаждается бессилием жертвы, неторопливо подходит ближе. Последний рывок, попытка подняться, забыв про боль и головокружение, но чья-то рука грубо хватает за волосы, притягивает к земле — мучитель уже прижал её тело к холодному асфальту. В этот миг всё происходящее вдруг теряет значение, острое понимание ближайшего будущего входит в опустошенное сердце девушки, как должное, неизбежное… Что она может? Какая разница, что будет дальше, если она всё равно не в силах этому сопротивляться. Лучше не пытаться, пусть только всё быстрее закончится. И ничто не волнует уже, только жизнь сестры, которой возможно и нет уже, это рвёт душу на части, заволакивает сознание ужасающей пустотой и беспомощным страхом. Что-то тяжёлое прижимает ноющее тело к земле, безумный незнакомец грубо лапает его трясущимися руками, что-то говорит, но Ева не чувствует, не слушает, из последних сил она тянет руку к подруге, алая кровь пропитывает рукав её платья, ещё немного и она коснётся бледных холодных пальцев сестры.

— Не умирай, — шепчет она.

Внезапно свет меркнет и тут же взрывается ослепительной вспышкой перед глазами, резкая обжигающая боль в плече разрывает все чувства и мысли, презрительный голос гремит прямо над ухом:

— Не отвлекайся, тварь!

Что это? Ева с трудом поворачивает голову, стараясь увидеть хоть что-нибудь ослеплённым болью взглядом. Перед ней пышущее безумием лицо, в глазах горит бесконтрольный огонь сумасшедшей ярости и похоти, лихорадочно-довольная надменная ухмылка. Плечо горит и пульсирует, из-под прорезанного платья сочится кровь, быстро расползается фиолетовым пятном по голубой ткани.

— Это тебе за брата, сучка! — слышится разъяренное рычание в угасающем сознании и, под противный треск разрываемой ткани платья, оно окончательно меркнет, погружается в густую темноту бесчувственного забытья.

— Ева!.. — едва слышался чей-то голос на грани сознания. Пронизывая тело, постепенно возвращалась боль. — Ева, открой глаза! — это Тимор, точно его голос, такой непривычно напуганный и взволнованный.

Девушка болезненно поморщилась, приходя в себя, попыталась приоткрыть глаза. В голове противно гудело, в ушах стучало собственное сердце, вокруг было темно, и только непрерывный шум дождя возвещал, что забвение всё-таки отступило.

— Ева! — снова долгожданный, любимый голос, такой близкий и родной, но такой невыносимо громкий. — Слава Богу, ты очнулась!

Вместе с возвращающимся ощущением реальности, девушка начала чувствовать своё тело: ноги замерзли на ледяном полу, что-то тёплое и мокрое под спиной — наверное, колени Тимора. По коже побежали мурашки — нежные руки аккуратно сжимают её тело, промокшая рубашка мужчины липнет к щеке, за ней часто и громко бьётся сердце в его груди, а на другой щеке холодящий ветерок неровного дыхания. Глаза быстро привыкли к темноте, в полумраке стал различим силуэт, склонившегося над её лицом спутника — он такой близкий, такой дорогой, такой нужный. Ева с трудом приподняла руку, положила её на грудь любимого.

— Я вспомнила, — прошептала она еле слышно, и неудержимые слёзы быстро покатились по бледным щекам.

Мужчина крепче прижал к себе мокрое от дождя и крови дрожащее тело возлюбленной, коснулся губами её лба, вздохнул тяжело, нервно, но всё же, облегченно.

— Она умерла, да? — сквозь слёзы отрывисто и горько спросила Ева. Не дожидаясь ответа, уткнулась лицом в горячую мужскую грудь, изредка всхлипывая и часто вздыхая от недостатка воздуха.

Тимор не ответил, лишь прижал ещё крепче, не зная, как помочь, как утешить, оградить от всей скорби и боли, свалившихся сейчас на её голову тяжёлых, но таких необходимых воспоминаниях.

В монастыре уставших, обессиливших путников встретила встревоженная настоятельница. Она сбивчиво рассказала, что никто из участников дневного обманного манёвра так и не вернулся. Не сложно было предположить, что все они, скорее всего, мертвы, так же, как и Катрин.

— Так вот чем занят наш автор, — вздохнул печально и гневно Тимор, под руку заводя в комнату Еву, которая всю дорогу уверенно утверждала, что может идти сама, отчаянно сопротивлялась, не давая взять себя на руки, а сама поминутно спотыкалась и висла на его локте. Было понятно, что она жалела спутника, волновалась о его ранах, но почему-то совсем не хотела признавать это первопричиной своего упрямства.

Девушке хотелось скорее рухнуть на кровать и насладиться долгожданным минутным покоем, но отдых был сейчас непозволительной роскошью. Попросив монахинь о помощи, она взялась ухаживать за израненным возлюбленным. Кровь давно перестала сочиться из его ран и только влажные от дождя повязки не давали ей запечься. Мелкие царапины и порезы уже затянулись. Ева вспомнила, что на её волке всё всегда заживало быстро, от этого на сердце стало спокойнее. Сейчас его жизни ничто не угрожало. Пройдёт немного времени, и лишь несколько рубцов будут напоминать о недавнем сражении. А шрамы, как известно — украшение мужчины.

— Думаешь, автор занят описанием убийств? — поёжившись от страха и отвращения, спросила Ева, когда с обработкой ран было покончено, и сёстры оставили их с Тимором наедине.

— Думаю, да, — вздохнул мужчина задумчиво и даже как-то обреченно. — Это объясняет, почему мы так спокойно добрались до убежища. Там время идёт куда медленнее. Обычно.

— Обычно? — не поняла девушка.

— Сложно разобрать, как разнятся потоки времени наших миров… Ведь ты могла управлять всем этим миром, как тебе вздумается одним только взмахом пера. А сейчас ты здесь и время может странно искажаться. Наверное, где-то оно идёт быстрее, где-то — медленнее. Могут пролететь годы, а герои не состарятся и не повзрослеют ни на день. А в твоём мире, возможно, пройдёт лишь несколько недель, — Тимор снова вздохнул. — Пока автор описывает свои зверские мысли, мы можем менять ход событий вокруг, но как новый писатель видит это и видит ли вообще, я не знаю. В любом случае, как бы ни шло время, не думаю, что у нас его много.

— Значит, — Ева крепилась, но голос предательски дрожал, — мне уже нужно уходить?

— Тебе просто опасно задерживаться, милая, — мужчина сел рядом с ней, нежно обнял за плечи. Она тихо вздохнула, собираясь с силами, чтобы не заплакать, прижавшись к плечу возлюбленного.

— Ты прав, — наконец смогла произнести девушка, когда колючий давящий ком немного отступил от горла, — я должна, — она печально взглянула в тёмные глаза собеседника. — Скажи, как это сделать?

Услышав такой вопрос, оборотень сразу заметно занервничал, взгляд заметался. Он быстро встал, отошёл к окну, уставился на серую стену дождя за стеклом, затем глубоко вздохнул, обдумывая свои следующие действия. Больше всего он сейчас боялся, что Ева, без труда читая его мысли, узнает горькую правду сама. Но как сказать ей? А ещё хуже, как сделать?

Девушка удивлённо смотрела на спутника, редко дававшего выход эмоциям, а сейчас так легко поддавшимся им, да ещё таким неожиданным и даже странным.

— Что с тобой? — как повод, чтобы подойти, только и нашла, что спросить она, поднимаясь с кровати, но Тимор жестом остановил её.

— Присядь, — загадочно и как-то сурово произнёс он, — я хочу с тобой кое-что обсудить.

Сердце в груди замерло, стало совсем не по себе от такого начала разговора. Ева села обратно на самый край кровати и, стараясь сохранить хоть немного внешнего спокойствия, с ожиданием воззрилась на собеседника.

— Я прошу тебя, — чуть помедлив, начал тот, — пообещай не пытаться прочесть мои мысли.

На лице девушки появилось непонимание и удивление, но, помедлив немного, она, всё же, согласно кивнула.

— Я объясню тебе всё сам, — мужчина на секунду опустил глаза, снова выдавая своё волнение. — Чуть позже.