Естественно, что новое оружие требовало и новой военной организации, при которой главная роль отводилась уже не кавалерии, а пехоте. Корпус янычар был увеличен до 12 тыс. солдат и стал регулярным ядром новой армии, прообразом позднейших регулярных армий Европы. Основная часть пехоты, «азебы», рекрутировалась из населения с началом войны; во время похода эти воины получали жалование, а после окончания военной кампании отправлялись по домам. Согласно кодексу Баязида II (1481-1515 гг) каждые 20 дворов должны были выставить одного азеба, для которого крестьяне должны были собрать 300 акче. Численность азебов, естественно, менялась от похода к походу, в одних случаях набирали больше солдат, в других – меньше; в 1473 г. в армии было 20 тыс. азебов[2068]. Таким образом, основная масса пехотинцев представляла собой народное ополчение, созывавшееся на основе всеобщей воинской повинности – способ, принципиально недопустимый для европейских феодальных государств. Нужно отметить также, что в походе новая армия находилась на централизованном снабжении; грабежи населения на завоеванных территориях запрещались в отличие от прежних времен, когда набеги акынджи сопровождались страшным разорением Балкан[2069].

У Мак-Нил называет преобразование, совершенное османами в военной сфере – создание регулярного корпуса, вооруженного огнестрельным оружием, – пороховой революцией. Вместе с тем эти преобразования подходят под определение того явления, которое в приложении к европейской истории называют «военной революцией»[2070]. Согласно разработанной М. Робертсом теории военной революции эти нововведения требуют увеличения налогов, создания эффективной налоговой системы и сильного бюрократического аппарата. Появление новой армии, новой бюрократии, новой финансовой системы означали огромное усиление центральной власти и становление режима, который Б. Даунинг называет «военно-бюрократическим абсолютизмом»[2071]. Нуждаясь в ресурсах, военно-бюрократический абсолютизм перераспределял доходы в свою пользу; при этом ему приходилось преодолевать сопротивление старой знати, которая терпела поражение в этой борьбе и теряла свое политическое значение. Все эти следствия военной революции, как мы увидим далее, действительно имели место в Османской империи второй половины XV в. Нужно, однако учитывать, что, будучи первой военно-пороховой революцией, османские преобразования были более постепенными и половинчатыми, нежели в Европе; это проявилось прежде всего в том, что регулярный корпус янычар долгое время сосуществовал с иррегулярным корпусом сипахи.

В соответствии с теорией создание оснащенной новым оружием новой армии вызвало волну османских завоеваний. В течение двадцати лет после взятия Константинополя турки овладели Сербией, Грецией, Албанией, Боснией, подчинили Валахию и Молдавию. Затем они обернулись на Восток, окончательно покорили Малую Азию и в 1514 г. в грандиозной битве на Чалдыранской равнине разгромили объединенные силы господствовавших над Ираном кочевников. Походы султана Селима Грозного (1512-1520 гг.) в Сирию и Египет превратились в триумфальное шествие османских армий. «Можно с уверенностью сказать, – писал в 1743 г. М. де Жонкьер, – что со времен римлян вселенная не знала державы, которая была бы равна Османской империи»[2072].

Могущество Османской империи вызывало попытки подражания в соседних странах. В Иране получил распространение аналогичный тимару институт тиуля; сражаясь с турками, шах Аббас I (1587-1629 гг.) завел собственных янычар («туфенгчиев») и артиллерийский корпус («топханэ»). После окончания войны в 1590 г. Аббас провел реформы по турецкому образцу, разгромил непокорную знать, конфисковал ее земли и ввел «справедливые» налоги[2073]. В 1526 г. правитель Кабула Бабур, наняв турецких артиллеристов, одержал победу при Панипате и овладел Северной Индией; основанная его потомками империя Великих Моголов имела многие характерные османские черты[2074]. В России османское влияние сказалось в перенимании тимарной системы, в создании по образцу янычар стрелецкого войска и в дальнейших реформах Ивана Грозного[2075]. Таким образом, диффузионная волна, вызванная фундаментальным открытием, пороховой революцией, распространилась в значительной части Евразии. Нужно отметить, что османы не были создателями этого нового оружия, но они первыми научились его использовать в больших масштабах и создали первую массовую армию, владеющую этим оружием.

Оказало ли появление массовой армии, вооруженной аркебузами и состоящей из простонародья, влияние на социальные отношения в Османской империи? Были ли оправданы опасения европейских рыцарей и мамлюков? Н. А. Иванов показывает, что османское войско действительно имело «мужицкий», крестьянский характер, причем «все эти мужики в равной степени ненавидели мамлюков… праздных бездельников, которые… предавались роскошной жизни»[2076]. Со своей стороны, «представители имущих классов ненавидели смрадное османское мужичье. Для высших слоев мамлюкского общества… Селим I был варваром»[2077]. Походы султана Селима I в Сирию и Египет проходили под лозунгом освобождения угнетенного народа[2078] и имели характер социальной революции. Простой народ повсюду приветствовал новые власти, которые отнимали богатства у знати, наделяли землей крестьян и снижали налоги – Селим называл себя «служителем бедняков». Горожане Каира подняли восстание и с оружием в руках сражались на стороне турок против своих правителей, мамлюков. Перед отъездом из Каира Селим опубликовал воззвание, в котором заявил, что отныне никому не дозволено притеснять феллаха или человека из простого народа[2079]. Такой же характер имели походы Мехмеда II на Балканах. Когда в 1463 г. турки вступили в Боснию, крепостные крестьяне поднялись против своих господ. «Турки… льстят крестьянам и обещают свободу всякому из них, кто перейдет на их сторону», – писал боснийский король Стефан Томашевич[2080]. Фернан Бродель пишет о том, что турки принесли освобождение угнетенным[2081]. Омер Баркан и лорд Кинросс называют реформы, проводившиеся османами на завоеванных землях, не иначе как «социальной революцией»[2082]. «Балканские крестьяне вскоре пришли к пониманию того, что мусульманское завоевание привело к его освобождению от феодальной власти христиан, – пишет Кинросс. – Османизация давала крестьянам невиданные ранее выгоды»[2083].

Необходимо отметить, что существование исламской справедливости признавали даже ярые враги ислама: «И все же великое правосудие существует среди поганых, – писал серб, вернувшийся из турецкого плена. – Они соблюдают правосудие между собой, а также ко всем своим подданным… ибо султан хочет, чтоб бедные жили спокойно… над ними владычествуют по справедливости, не причиняя им вреда»[2084]. «Не наживе, но справедливости служит занятие правосудием у этих безбожных язычников… – свидетельствует Михалон Литвин. – И знать, и вожди с народом равно и без различия предстают пред судом кадия…»[2085]. О справедливости турок говорили на Востоке и на Западе; эта молва распространялась вместе с диффузионной волной, вызванной победами османов. Угнетаемые православные в Литве и Польше представляли жизнь в Турции, как райское блаженство[2086]. Крестьяне ждали прихода турок и в других странах Европы. «Слышал я, что есть в немецких землях люди, желающие прихода и владычества турок, – говорил Лютер, – люди, которые хотят лучше быть под турками, чем под императором и князьями»[2087]. Разыгрываемые на немецких ярмарках «масленичные пьесы» обещали народу, что турки накажут аристократов, введут правый суд и облегчат подати. Итальянские философы-социалисты призывали к переустройству общества по османскому образцу, автор «Города Солнца» Таммазо Кампанелла пытался договориться с турками о помощи и поднять восстание[2088].