Пробыв в селении часа два, мы накупили у чукчей разных амулетов из моржовой кости и отправились на корабль. Торговля шла у нас меновая, причем все вещи мы получали в обмен на кирпичный чай и сахар, который мы, зная про обычай чукчей, предусмотрительно захватили в Петропавловске. Как мы убедились, меновая торговля с чукчами отличается особой своеобразностью, и чукче всегда нужно дать при мене ту вещь, на которую он зарится, иначе он не согласится на мену. Не имея ни малейшего представления о ценности предмета как своего, так и понравившегося ему чужого, он нередко просит вещь, стоящую либо дешевле его товара, либо гораздо дороже. Увещания и объяснения никогда не помогают и, говорят, торговцы нередко уступают товар в убыток, чтобы в другой раз с лихвою вознаградить себя в этой потере.
Во время нашей стоянки в бухте Провидения чукчи бывали у нас каждый день, и с командой у них завязались самые лучшие отношения. Один молодой чукча до того обжился на корабле, что его переодели в старое матросское платье и даже привлекли к участию в судовых работах. Один разбитной матросик поставил его на брандспойт и велел качать воду. Чукча покорился воле начальника, и нужно было смотреть, сколько потехи и веселья вызвала работа чукчи среди команды!
Матросы, как известно, лучшие лингвисты в мире, и поэтому они уже в первый день знакомства с чукчами разговаривали с ними на каком-то странном языке. Самый чукотский язык оказался трудным и неблагозвучным. Мы пробовали изучить его, но из этого ничего не вышло. Наш доктор хотел было просто разрешить этот вопрос: по его мнению, нужно только чаще говорить «ггы» с самым диким произношением и к нему прибавлять еще несколько слов по собственному усмотрению. Его смелая теория имела лишь успех в кают-компании за обедом, когда он, глядя на графин водки, стоявший на противоположном конце стола, свирепо говорил «ггы» на своем чукотском воляпюке, — но у чукчей его разговор был совершенно непонятен и там он, к своей досаде, должен был разговаривать не по-чукотски, а по-английски, да и то всего лишь с одним чукчей, который когда-то служил на американском китобое и поэтому знал несколько английский язык.
Во время стоянки мы ездили в соседние бухты и занимались изучением Чукотского полуострова. Результатом наших трудов было даже исправление в одном месте карты, которая оказалась составленной совершенно неправильно. Лазя по горам, мы раз наткнулись на чукотское кладбище, и наш доктор забрал оттуда целую коллекцию черепов. Чукчи очень оригинально хоронят своих покойников: на кладбище мы в первый раз наткнулись на несколько трупов, совершенно обнаженных, причем у мужчин мы нашли венчик из камней, выложенный вокруг всего тела, у женщин такой круг был не замкнут и помещался лишь у головы и нижних оконечностей.
В общем природа бухты Провидения была до чрезвычайности унылая и мрачная: ни зелени, ни красивых видов — одни лишь горы, на которых кое-где хранился еще снег, — и мы вскоре не знали, куда деваться от страшной подавляющей тоски. Так мы простояли целую неделю и были чрезвычайно обрадованы, когда командир объявил, что мы переходим на стоянку в другую бухту, Св. Лаврентия.
Расстояние бухты Св. Лаврентия от бухты Провидения было 120 миль, поэтому, снявшись утром, мы пришли вечером в тот же день в бухту Св. Лаврентия, где стали на якорь около острова Литке. Бухта оказалась не так хороша, как Провидения, но глубокая и сравнительно хорошо защищенная горами от ветров. Самые горы немного меньшей высоты, но такого же строения, как и в бухте Провидения: это порфиры и граниты, сверху выветрившиеся и крупной щебенкой покрывавшие скаты гор. Растительности здесь не было также никакой, за исключением маленькой худосочной травки на берегу, которая, очевидно, и привлекла к себе небольшое племя кочевых чукчей, пришедших сюда со стадами оленей. Вид этих чукчей значительно отличался от оседлых чукч в бухте Провидения: они были чище, крупнее и здоровее на вид. Самый «чум» — селение лаврентьевских чукчей — гораздо опрятнее и красивее: он состоял из 6—7 юрт, имеющих вид конуса, между тем как юрта чукчей Провидения имела форму треугольной призмы. Юрта по-прежнему сделана из оленьих шкур, внутри, почти при входе, поставлен очаг из камней, вверху устроен выход для дыма; дальше, за очагом, идет «полог» — постель, отдельный для каждой женщины; самый полог состоит из навешанных оленьих кож, образующих что-то вроде комнаты, внутри которой наложены оленьи шкуры, составляющие самую постель. По сторонам везде развешено оленье и нерпичье мясо... В общем, конечно, вонь и грязь... Снаружи находятся нарты, кругом бродят собаки; для того, чтобы они не ушли далеко, их привязывают к колу, или же к доске, на которую наложено несколько тяжелых камней. Ходят лаврентьевские чукчи в оленьих одеждах таких же, как и в бухте Провидения, только у них в костюме замечается более следов знакомства с американской культурой; так, например, у одного чукчи на голове, в виде вероятно шапки, красовалась лента с бусами, у другого ту же самую роль играл бархатный козырек, прикрепленный на какой-то пестрой ниточке; третий был в изящной фетровой шляпе и прекрасных лайковых перчатках; на носу четвертого грациозно болталось пенсне. Вообще, американцы, ведущие с чукчами при помощи рома и водки меновую торговлю, не стесняются спускать им всякую ненужную дрянь. До чего доходит курьез в этом направлении, нам пришлось наблюдать в другом месте, на мысе Чаплине, где у одного чукчи мы нашли трубу от граммофона, очевидно, своим блестящим видом привлекшую внимание доверчивого дикаря!..
У нас с чукчами тоже завязалась меновая торговля: наши припасы истощились, и нам необходимо было купить оленей. Захватив с собой кирпичный чай и сахар, мы отправились к ним на берег и тут при помощи переводчика-казака объяснили, что нам требуется несколько битых оленей. Дело живо сладилось, и несколько чукчей сейчас же отправились на пастбище, чтобы пригнать к нам все стадо, состоящее из 500—600 голов... Оригинален был вид массы оленей: издали слышалось какое-то трение, топот, хрюканье вроде свиного; все стадо шло странным перемещением, один олень вытеснял другого, все кружились медленным зигзагообразным движением. Вид их в то время был очень некрасив: олени линяли и вместо красивой бархатистой шерсти у них висели какие-то грязно-бурые клочья. Рога у оленей ветвистые, сильно развитые, были покрыты шерстью (после линяния кровеносные сосуды на рогах закупориваются, отчего последние обнажаются, совершенно освобождаясь от шерсти, и получают от этого более красивый вид).
Величиной олени были с доброго теленка... Замечательная ловкость, с какою чукчи убивали оленя! Поймав при помощи аркана молодого оленя, они притягивали его к себе, валили на землю и, заложив ему ногу за рога, сильным верным ударом ножа в сердце моментально поражали насмерть. Дальнейшее брали на себя женщины: они быстро, ловко и красиво свежевали убитого оленя, управляясь при этом с таким знанием дела и мастерством, что им позавидовал бы любой искусный хирург. Через полчаса 4 оленя лежали в шлюпках и мы возвращались на корабль... Кроме кочевых чукчей, в бухте Св. Лаврентия живут и оседлые — вид их чище и франтоватее.
В бухте Св. Лаврентия мы простояли более недели и не без удовольствия ушли обратно в Петропавловск.
Вернувшись с Чукотского полуострова, мы собирались недельки полторы постоять в Петропавловске, чтобы отдохнуть и хотя немного пожить человеческою жизнью. Офицеры уже мечтали об охоте и о партии в винт на берегу. Старший офицер приготовился засесть за составление расписания стрельбы, десанта и других учений, требуемых программой морского плавания и необходимых для смягчения сердца сурового адмирала, который по возвращении во Владивосток должен был произвести нам смотр. Но все эти мечты пропали с приходом шхуны «Беринг», привезшей командиру известие об убийстве на Командорских островах нескольких алеутов и о поимке хищнической японской шхуны, занимавшейся ловлей котиков. Надо было принять серьезные меры, так как начальник Командорских островов сообщал, что вокруг островов ходят еще несколько японских шхун.