Его блистательно играл Ролан Быков. Как раз накануне премьеры ему исполнилось пятьдесят лет. И никто: ни Союз кинематографистов, ни Госкино СССР — не удосужился хоть как-то отметить юбилей этого великого артиста.

Я очень любил Быкова, он снимался в моих картинах, и решил посвятить премьеру «Пены» ему. Произнес в его честь искреннюю речь. Мы купили огромный букет роз, и Алла вынесла их на сцену. Зал встал и наградил Ролана овацией. Он этого просто не ожидал.

И Быков, и Папанов, и Куравлев остро и зло играли узнаваемых персонажей «эпохи развитого социализма». Нам удалось снять злободневную сатирическую комедию, которую без прикрытия Сергея Михалкова никогда бы не выпустили на советский экран.

Газета «Нью-Йорк таймс», которую трудно заподозрить в ангажированности, напечатала хвалебную рецензию где говорилось: «Это первый советский фильм, который режет мясо близко к кости».

Встречу Нового 1979 года я запомнил надолго. Обычно люди на этот праздник стараются устроить себе сказку. Сейчас некоторые едут за границу. У нас тогда такой возможности не было. И когда пригласили в Воскресенск на спортивную базу хоккейной команды «Химик», мы поехали туда. База находилась в красивом лесу, а спортсмены разъехались по домам. Я на всякий случай взял с собой электрический гриль: а вдруг там нет мангала и не на чем будет пожарить шашлык? Словно чувствовал, что нас ждет.

В ночь на первое января в Подмосковье ударили сорокаградусные морозы. Еще утром тридцать первого декабря термометр показывал всего минус пятнадцать, а потом температура начала стремительно понижаться. Деревянные стены базы не выдержали холода, замерзло отопление. Новогоднюю гулянку пришлось быстро свернуть. Все просто задубели.

Мы с Аллой ночевали в большой комнате. Собрали все одеяла на одну кровать, стуча зубами, залезли под них в дубленках и шапках, а рядом поставили гриль для обогрева. «Гурман» нас спас. Утром мы еле выбрались из-под наших одеял. Их края были покрыты инеем. Но «телевизор для утки», так называла гриль маленькая Кристина, кочегарил во всю мощь. Словно зачарованные, мы смотрели в его открытое чрево, и наши сердца наполнялись благодарностью к этому раскаленному металлическому ящику.

Так мы встретили Новый год. Приятели наши, ночевавшие в других комнатах, простудились и заболели. А нам с Аллой — хоть бы хны. Наступал третий год нашей совместной жизни.

В апреле 1979 года Пугачевой исполнялось тридцать лет. Эту дату нужно было отметить. Алла сама выбрала зал для банкета. И утром пятнадцатого мне говорит: «Езжай в гостиницу „Белград“, оплати зал, а я сажусь за телефон и оповещу всех, где будет торжество». В советское время найти банкетный зал было сложно. Это сейчас в Москве множество неплохих ресторанов, а тогда их было — раз-два и обчелся.

Приезжаю в «Белград» и нарываюсь на «антипоклонника» Пугачевой. «Антипоклонники» есть у каждой звезды. Наивысшее наслаждение для них — унизить кумира, сделать ему гадость. Именно таким типом оказался администратор зала, в котором Пугачева хотела устроить банкет.

Я с ним вежливо поздоровался и сказал:

— Вы, наверное, знаете: у Аллы сегодня юбилей. Мы пригласили знаменитых и уважаемых людей и хотели бы…

— Мест нет, — обрывает он меня.

— Помогите, пожалуйста, — прошу я, — Алла уже обзвонила гостей. Придет министр культуры РСФСР, придут ее коллеги — артисты, певцы, режиссеры…

— Вы что, меня не слышите? Мест нет, все забронировано.

— А мне Алла Борисовна сказала, что она обо всем договорилась…

— Не знаю, с кем она договаривалась, но точно не со мной. А я вам говорю — вашего мероприятия тут не будет.

Тогда я отправляюсь к директору ресторана:

— Извините, такая ситуация…

— А кто вам сказал, что зал занят?

— Администратор.

— Не слушайте его. Идите и оплачивайте аванс. А вечером мы вас ждем.

При мне директор звонит этому администратору:

— Не валяй дурака, прими аванс и организуй все по высшему разряду.

Иду к администратору, отдаю деньги. Он с перекошенным от злобы лицом выписывает мне квитанцию. Вечером мы с Аллой приезжаем в «Белград». Гостей — море. Все хотят поздравить Пугачеву, дарят подарки. Но надо понимать, что тогдашние подарки знаменитым артистам отличались от того, что дарят теперь. Сейчас звездам принято преподносить микрофон, украшенный бриллиантами, или белый «Мерседес». А тогда «звезда» была рада и комплекту колес к «Жигулям».

Я подарил жене золотую пластину с ее именем, в стиле арт-нуво…

За столом вообще была довольно пестрая компания. Чиновники высокого ранга, друзья, знакомые. Эстрадный цех, по-моему, представляли Лев Лещенко и Геннадий Хазанов. Они прекрасно выступили, а вот что подарили, я уже не помню…

И вот банкет идет своим чередом — тосты, поздравления, и вдруг в зал вбегает плачущая Кристина: «Папа, папа, мне дяденька руку вывернул». Я говорю: «Алла, занимай гостей, а я пойду, разберусь».

Иду с Кристиной, и она мне показывает на все того же администратора. Я спрашиваю:

— В чем дело?

Он нагло ухмыляется:

— Ваши гости должны находиться в банкетном зале. Наш большой зал вами не арендован, а девочка ваша туда пошла танцевать. И вообще, дети после девятнадцати часов не могут появляться в ресторане. Таков наш регламент.

— Ах ты…! — кричу я. — И поэтому ты, ребенку руку вывернул?

Обычно я не ругаюсь матом, но под горячую руку могу вспомнить кое-какие выражения. Он вел себя так нагло, что очень хотелось ему по роже дать, но я сдержался, чтобы не портить Алле праздник, поэтому обошелся некоторыми народными эпитетами. Он в ответ произносит совершенно несуразную фразу:

— Как вы смеете так разговаривать с сотрудником КГБ?

— Да таких, как ты, сотрудников нужно вешать! — рычу я. Беру Кристину, ухожу с ней в зал и забываю эту историю.

Проходит две недели. Меня вызывает директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов. В кабинете у него сидит какой-то невзрачный сероглазый человечек с папочкой. И Сизов, не глядя в мою сторону, говорит:

— Вечно с тобой, Стефанович, все не слава богу. Вот из Комитета госбезопасности пришел на тебя материал.

Сероглазый открывает папочку и зачитывает:

— «Пятнадцатого апреля сего года в гостинице „Белград“ во время банкета находившийся там режиссер „Мосфильма“ Стефанович произносил за столом антисоветские речи, рассказывал анекдоты про руководителей партии и правительства, оскорблял их честь и достоинство. И призывал вешать сотрудников КГБ».

— Николай Трофимович, — возмущаюсь я, — но вы же понимаете, что это бред? У нас за столом сидели министр культуры, директор «Росконцерта»! Да они, если бы такое услышали, сразу бы покинули наше застолье.

Сизов вопросительно смотрит на сероглазого. Тот морщится:

— Показания дали метрдотель и официанты. У меня в этой папочке их собственноручные заявления. Нет оснований им не верить.

— Ты, наверное, пьяный был? — задумчиво спрашивает Сизов.

— Нет, трезвый.

— Почему так уверен?

— Тому есть свидетели, — отвечаю. — На обратной дороге из ресторана нас остановили гаишники, попросили меня подуть в трубочку. А я знал, что повезу жену и дочку домой, поэтому выпил только бокал шампанского в начале, хорошо закусил и больше к вину не притрагивался.

— Это плохо, — мрачно произнес Сизов, — был бы ты поддавший, можно было бы списать все на пьяный бред. А поскольку ты в ясной памяти призывал вешать сотрудников КГБ, то тебе — крышка. На «Мосфильме» ты больше не работаешь, до свидания.

— Но, Николай Трофимович!

— С тобой, Стефанович, разговор закончен, — произносит Сизов и обращается к сероглазенькому: — Видите, этот гражданин больше к «Мосфильму» отношения не имеет. Меры по поднятому Комитетом вопросу мы своевременно приняли.

— Требую расследования и гласного суда! — заявляю я.

— Можешь идти. Я тебя не задерживаю… — отвечает на это генерал Сизов.