– Мне нравятся твои точечки – как одуванчик, – задумчиво произнесла она.

Ральф в отчаянии чуть было не выхватил у нее записи, но увидел, что она с неподдельным интересом рассматривает дурацкие значки, которыми он отмечал самые бессвязные и трогательные моменты.

Он был уверен, что они никому ровно ничего не скажут, хотя для него в них была – сама Кэтрин, и все его мысли о ней, которые преследовали его с момента их первой встречи, когда в далекий воскресный день она разливала гостям чай в гостиной. Для него эта череда неровных окружностей с черной точкой посередине означала невидимое сияние, которое непостижимым образом окружает многое из того, что мы видим, смягчая шероховатости, так что некоторые улицы, книги и даже ситуации для него были словно окружены сияющим коконом, почти реальным и ощутимым. Улыбнется ли она? Или небрежно отложит этот крик его души в сторону, сочтя слишком нелепым и, может быть, даже неискренним? Или опять скажет с упреком, что он влюблен не в нее, а в ее вымышленный образ? Однако ей даже не пришло в голову, что этот корявый символ на полях как-то связан с ней. Она просто сказала, все так же задумчиво:

– Да, и я весь мир так же вижу.

Как обрадовался он, услышав это признание! Медленно и верно вставала на горизонте, над всей картиной жизни, эта нежная пламенеющая полоска, окрашивая воздух в пурпурные тона и сгущая тени, такие темные, что казалось – их можно раздвинуть и так и идти ощупью до бесконечности. И даже если открывшиеся каждому перспективы имели мало общего, обоих сближало предчувствие – будущее сулило им бескрайние просторы, таящие бесконечное разнообразие образов, чувств и всего, что им только предстоит открыть друг для друга, и в данный момент этого было достаточно, чтобы наполнить их сердца тихим счастьем. Однако их первые попытки объясниться довольно грубо прервали – послышался стук в дверь, и вошла служанка, которая загадочным шепотом сообщила, что мисс Хилбери хочет видеть некая леди, не пожелавшая назвать своего имени.

Кэтрин со вздохом поднялась, чтобы вернуться к своим обязанностям, Ральф последовал за ней. По пути вниз они оба молча гадали, кто эта неведомая леди. Ральф представил крохотную горбунью с кинжалом, который та готовится вонзить в сердце Кэтрин – такая фантастическая картина сейчас казалась ему реальнее любой другой, – и потому открыл дверь и вошел в столовую первым, чтобы принять удар на себя. Но тут же радостно воскликнул: «Кассандра!» Действительно, возле стола стояла Кассандра Отуэй, прижимая палец к губам и умоляя его говорить тише.

– Никто не должен знать, что я здесь, – загробным шепотом пояснила она. – Я опоздала на поезд и целый день бродила по Лондону – ужасно устала. Кэтрин, что мне делать?

Кэтрин подвинула ей кресло, а Ральф торопливо отыскал бутылку вина и налил бокал. Кассандра была страшно бледна и, похоже, на грани обморока.

– Уильям наверху, – сказал Ральф, как только Кассандра немного пришла в себя. – Сейчас приведу его.

Ральф был счастлив и хотел, чтобы и все вокруг тоже были счастливы. Однако в памяти Кассандры были еще свежи воспоминания о гневной дядюшкиной отповеди: разволновавшись, она сказала, что хочет оставить дом как можно скорее. Но была не в состоянии это сделать – даже если бы Ральф с Кэтрин знали, куда ее отвести. Здравомыслие, покинувшее Кэтрин недели две назад, по-прежнему отказывалось прийти ей на помощь, она лишь спросила: «А где твой багаж?» – ей смутно помнилось, что возможность аренды жилья как-то связана с достаточным количеством багажа.

– Я его потеряла, – ответила Кассандра.

Этот ответ подсказал Кэтрин выход.

– Потеряла?.. – повторила она и устремила на Ральфа взгляд, которым обычно сопровождаются клятвы верности до гроба, а не беседы о столь незначительных вещах. В ее взгляде читалось: как хорошо, что ты есть на свете!

Кассандра заметила этот взгляд и ответный – Ральфа, и ее глаза наполнились слезами. Она запнулась на полуслове и хотела было вновь вернуться к разговору об аренде жилья, но в этот момент Кэтрин, многозначительно переглянувшись с Ральфом, сняла с пальца кольцо с рубином и протянула его Кассандре:

– Думаю, оно тебе будет впору.

Но окончательно убедил Кассандру в том, что она не ослышалась, Ральф, который взял руку Кэтрин – теперь без кольца – и сказал:

– Скажи, что ты рада за нас!

Кассандра расплакалась от счастья. Помолвка Кэтрин с Ральфом избавила ее от множества страхов, теперь ее совесть была чиста, а пошатнувшаяся было вера в Кэтрин теперь оказалась полностью восстановлена. В ее глазах Кэтрин теперь даже больше, чем прежде, заслуживала восхищения, как некое существо, стоящее выше всего земного и одним своим присутствием придающее нашему бытию – да и всему миру вокруг – новый, возвышенный смысл. А в следующую минуту она сравнила собственную судьбу с их – и вернула кольцо.

– Я не возьму его, пока Уильям сам мне его не предложит, – сказала она. – Пусть оно пока останется у тебя, Кэтрин.

– Уверяю тебя, все хорошо, – сказал Ральф. – Дай только рассказать Уильяму…

И, несмотря на протесты Кассандры, уже направился к двери, когда та распахнулась и в комнату с улыбкой вошла миссис Хилбери. Возможно, ее предупредила прислуга, а может, подсказало чутье, позволявшее угадывать, когда и где именно требуется ее помощь.

– Кассандра, дорогая! – воскликнула она. – Как я рада, что ты к нам вернулась! Удивительное совпадение. Уильям пришел, чайник выкипает, а я думаю: «Где же Кэтрин?» – иду ее искать – и нахожу Кассандру!

Она была довольна, словно доказала наконец что-то важное, хотя остальные явно недоумевали.

– Я нашла Кассандру! – повторила миссис Хилбери.

– Она опоздала на поезд, – пояснила Кэтрин, заметив, что Кассандра не в силах произнести ни слова.

– Так всегда бывает в жизни, – задумчиво проговорила миссис Хилбери, рассматривая портреты, развешанные на противоположной стене, – один поезд упустишь, другой поймаешь…

Но тут она прервала свою речь и заметила, что чайник, вероятно, уже безнадежно выкипел.

Воображение Кэтрин нарисовало ей гигантский чайник, затапливающий дом потоками пара и кипятка, чайник – квинтэссенцию всех домашних обязанностей, которыми она легкомысленно пренебрегла. Она торопливо взбежала по лестнице в гостиную, Ральф пошел за ней, а миссис Хилбери обняла Кассандру и повела следом. Там они увидели Родни, созерцающего чайник с легкой обеспокоенностью, но в то же время с таким отсутствующим видом, как будто катастрофа, нарисованная воображением Кэтрин, уже свершилась. Никто не стал ничего объяснять, никто никого не стал поздравлять, Кассандра и Родни сели как можно дальше друг от друга, всем своим видом показывая, что они здесь ненадолго. Но миссис Хилбери не заметила их смущения или решила не обращать на него внимания, а может, подумала, что еще не время вмешиваться, – и начала рассказ о поездке на могилу Шекспира.

– Бескрайние земли, бескрайние воды, и над всем этим витает возвышенный дух, – мечтательно произнесла она и начала бессвязное лиричное повествование о закатах и рассветах, о великих поэтах, и о том, что дух возвышенной любви, о которой они писали, жив и по сей день, и ничего не меняется, и век грядущий наследует веку прошедшему, и смерти нет, и всем суждено встретиться в сиянии вечности… Казалось, миссис Хилбери забыла о присутствующих. Но внезапно она легко и естественно спустилась с заоблачных вершин и перешла к тому, что занимало всех в настоящем.

– Кэтрин и Ральф, – проговорила она, как бы проверяя созвучие имен, – Уильям и Кассандра.

– Но я в крайне неловкой ситуации, – встревоженно начал Уильям. – Я не должен здесь находиться. Вчера мистер Хилбери велел мне покинуть этот дом, и я не собирался возвращаться. Мне следует…

– Мне тоже неловко, – быстро добавила Кассандра. – После всего, что дядя Тревор наговорил вчера вечером…

– Из-за меня вы оказались в ужасном положении, – торжественно произнес Родни, поднимаясь, и Кассандра тоже встала. – Не получив согласия вашего отца, я не должен был даже говорить с вами, тем более в доме, где мое положение… – Тут он взглянул на Кэтрин и на миг смутился: – Где мое поведение было чрезвычайно предосудительным и недопустимым. Я все объяснил вашей матушке, Кэтрин, и она попыталась великодушно убедить меня, что своим поступком я никому не причинил вреда… Вы убедили ее, что мое поведение, такое эгоистичное и самолюбивое… эгоистичное и самолюбивое, – повторил он, словно оратор, забывший текст.