Ян вышел из остановившееся кареты и захлопал в ладоши.

Аплодисменты поддержали зеваки на площади. Мио и ее муж, обнявшись и задыхаясь от бега, стояли на башне ткацкой фабрики и улыбались друг другу. Когда парочка спустилась вниз, Ян пожал им обоим руки:

– Судьям требуется время для совещания.

– Простите, госпожа. Где вы купили такие сапоги? – вставил погонщик, отдавая сдачу.

Спустя полчаса неспешной прогулки Ян и его спутники достигли своей цели – башня Эния-Нумат, сверкающая верхушка которой была видна почти от самой Площади Независимости, уходила в небо прямо перед ними. Пока Ян пытался прикинуть высоту здания (на вид метров 200), Мио рассказывала:

«Эта башня – самое высокое здание в городе. Название переводится как «Гордость Энии». Его построил один богатый купец и владелец множества горных приисков из восточного народа энцев. Как и дома энцев, башня сделана из энской глины и имеет сложный металлический каркас. На самом верху расположена система вращающихся зеркал, которые отражают солнечный свет и сверкают как маяк. Ночью на верхушке башни горит чан со смолой и сияние от зеркал становится красным».

По стенам башни вился узор из барельефов – устремленные ввысь лианы с виноградными гроздьями переплетались с письменами на незнакомом Яну языке. Лифт с механическим приводом поднимался медленно и скрипел. Выйдя на смотровую площадку, Ян выдохнул «Ого!» – перед ним раскинулся огромный город с бесчисленным множеством домов, сложнейшей сетью улочек и большими островками волнующейся зелени. Блестящие на солнце крыши дворцов и плоские зеркала искусственных озер теснились ближе к центральной части города. С северной стороны, за воротами, была видна узкая лента Царской дороги, теряющаяся в дымке Леса.

Ян Серовски сидел в мягком бархатном кресле внутри закованной в металл кареты, уже не первый час мчавшейся на север по Царскому пути. Борясь с дремой, он пытался собрать воедино все рассказы и советы Лавадэра, но вместо этого его мысли блуждали, как изнывающие от безделья школьники во время внезапно отмененного урока. Образ заразительно хохочущей Мио Эоилларао в полурасстегнутой рубашке таял в томной дымке, уступая легкому чувству голода, рисующему перед глазами шипящий от жара, румяный мясной стейк с подпалами от решетки-гриль. Ян вспоминал свои нервные срывы, страх и чувство полной беспомощности, бушевавшие внутри в течение первых недель в Маловане. Он вспомнил о доме и матери, ждущей его возвращения с занятий. Родные образы наполняли сердце теплым и уютным чувством – желание вернуться стало скорее приятным предвкушением, чем мучительным нетерпением.

По обеим сторонам широкой дороги возвышались стены из вековых деревьев, сурово сомкнувших свои ряды на случай, если незваные гости задумают остановиться и посягнуть на дремучий покой чащи. Во время очередной остановки Ян заметил, что среди лиственных гигантов стали часто попадаться могучие, покрытые корявой слоистой корой сосны. «Недалеко Маральский бор», – подумал Ян, вспомнив о гордом городе Картон и описанных Лавадэром ужасах. Вдоволь надышавшись свежим воздухом, Ян быстро задремал под мерное покачивание кареты и приглушенную дробь конских копыт.

Тем временем далеко от Царского пути, в глубине прохладных и мрачных чащ южной части Маральского бора, в полуразрушенном и поросшем мхом замке начиналось нечто важное. К заброшенному сотни лет назад дворянскому особняку не вела ни одна дорога – о существовании чернеющего среди одичавших рощ здания знали разве что молчаливые и дымящие длинными узкими трубками старики из окрестных деревень. Некогда «Роща Безмолвия» принадлежала богатому семейству Эмэнорай – потомкам видного военачальника Отонского королевства времен Поднебесной империи. Эмэнорай построил неприступную крепость Картон, назначил ее управляющим своего молодого адьютанта по имени Лэвэй, а сам поселился в хвойной глуши, забросив парады и светские пиры Янвана. Спустя тысячу лет крепость Картон превратилась в огромный, наполненный золотом и промышленными цехами город, династия Лэвэй – в самых влиятельных людей не царского рода во всех южных землях, а обитель чудака Эмэнорая – в тайную ставку самого могущественного союза магов Великолесья.

В единственном помещении замка «Рощи Безмолвия» без брешей в потолке – большом зале для приемов гостей – горел камин и дрожало на сквозняке пламя факелов. Большую часть комнаты занимал широкий стол, вытесанный из неподъемного ствола сосны-патриарха. Посреди длинной покрытой местами вытертым лаком столешницы было вырезано круглое изображение солнца, окруженное языками пламени. Все шесть массивных ножек стола были выполнены в виде коротких когтистых драконьих лап. Вокруг стола стояли каменные кресла-троны с идеально прямыми спинками. Каждое кресло было украшено по-своему – подлокотники оканчивались звериными и птичьими головами, а над спинками возвышались скрещенные крылья, мечи, изящные узоры и огромные бутоны цветов. Во главе стола на небольшом пьедестале стояло кресло из камня настолько яркого белого цвета, что от него в сумраке зала исходило слабое сияние. Седалище Патрона Совета двадцати одного было сложено из священных камней Барат-Маллаха – скрытой от людских глаз таинственной долины в горах Запада. В самые тяжелые годы Вторых Магических войн, когда демоны делали жизнь людей невыносимой, только обелиски, вытесанные из камней Барат-Маллаха, спасали под своей сенью тех, кто не желал покориться мерзкой силе. В камнях Барат-Маллаха, так же как в деревьях Края Голубых Елей и стремительных реках горы Небесный Столп на юге гряды Нааорим на Севере, были заключены первозданные силы, не подвластные никому из смертных и недоступные никому из бессмертных. Лавадэр, устало облокотившись за спинку светящегося кресла, бросил на сиденье сложенный квадратом теплый плащ и оглядел собравшихся.

Слева от него сидел, облокотившись на стол локтями и сложив ладони у губ, препатрон Гаррар – угрюмый мужчина лет 45–50, с широкими седыми прожилками в черной шевелюре, хаотично замотанной махровым бордовым платком. Взгляд его блестящих темных глаз бегал из стороны в сторону, подчиняясь ходу роившихся в голове мыслей, а брови были озабоченно насуплены. Широкие рукава его черного плаща чуть свисали вниз и обнажали испещренные письменами худые руки. На груди у мага висел в золотой оправе огромный зеленый кристалл ромбовидной формы, в котором клубились завитки дыма и мерцали искры. Препатрон Совета двадцати одного, светоч Картона Гаррар слыл темной и скрытной личностью, никогда не появлялся на городских праздниках и очень придирчиво выбирал себе учеников. Рассказывали, что Гаррар родился в кочевом поселении почти истребленного воинственными соседями северного племени триш, ребенком был украден работорговцами с Востока и продан в качестве слуги мелкому придворному чиновнику в столице империи Туннар на Западе. Прожив 20 лет среди западных народов, Гаррар изучил темные магические науки и сбежал от своих одряхлевших хозяев в поисках новой жизни. Поселившись в южных лесах, он продолжал изучать магию и, в конце концов, достиг звания Мастера магии стихий.

Памятуя детскую обиду, Гаррар всегда недолюбливал мага, расположившегося напротив него за сосновым столом – Айрао, препатрона Совета двадцати одного, Хранителя Энии (общее название земель Востока). Крепкий и громкоголосый пожилой маге жизнерадостной улыбкой и длинными упорно не сдающимися перед сединой русыми волосами сидел на краешке кресла, выпрямив спину и приветственно кивая вновь прибывающим. Айрао был могущественным магом, достигшим званий Мастера магии стихий и Мастера магии светил. Помимо этого, Айрао обращался в огромного Золотого дракона, внушая ужас врагам и сутками паря над чащами и ущельями родной Энии. Решив не беспокоить Гаррара разговорами, Айрао привстал и пожал руку сидевшему слева от мрачного мага парню с румяными щеками и широко открытыми глазами.

Парень по имени Наорау был нимидо – «беззаботным», то есть от рождения слабым умом. В свои 25 лет Наорау был наивен и впечатлителен, как ребенок. Он был посохоносцем – слугой самого необычного, жутковатого и таинственного члена Совета, светоча Нижнего Предгорья по имени Краду. Наорау держал в руках тяжелый посох с закрепленным наверху большим прозрачным шаром из материала, напоминавшего стекло. Внутри шара в мутной жидкости медленно вращалось покрытое морщинами скрюченное в позе эмбриона существо размером с ладонь взрослого человека. Ручки и ножки Краду были прижаты к щуплому телу, на несоразмерно большой голове росла жидкая копна седых волос, а темные глаза, не моргая, вглядывались в окружающее. Краду не понаслышке знал, что такое кардАлават – он появился на свет во время мерзкого обряда посвящения богу Лишме. Жрецы демона Лишме делали вещи, едва ли не более ужасные, чем деяния обезумевших служителей Ванту-Заака. Они строили Дома единения – места массовых оргий одурманенных распаленной похотью мужчин и женщин. Зачатых на праздниках в Домах единения детей женщины посвящали Лишме. В назначенный день жрецы приносили малышей в жертву, заживо рассекая и сжигая на огне. Краду не успел родиться к назначенному времени и жрецы убили его мать, чтобы добраться до него. Стонущая от невероятного зла земля не выдержала – под капищем Лишме разверзлась пропасть. Доныне безучастные и бежавшие от мерзости духи деревьев приняли выжившего, еще не способного даже плакать малыша Краду и сохранили ему жизнь в заветных чащах, не доступных человеку. Никто не знал сколько живет на свете Краду – он общался с людьми скупо передавая свои слова через посохоносцев. Удивительный, невозможный человек Краду был мастером Магии стихий, Магии светил и Магии темных сфер.