Впрочем, таких наивных пафосных стихов им не написать. Я захотел их увидеть так же близко, как увидел донью Хулию. Но это произошло лишь четыре года спустя, примерно за месяц до того дня, когда фотографиям пленного Че Гевары исполнилось сорок лет.

Я прилетел в Санта-Крус, чтобы взять интервью у Гари Прадо, блестящего в прошлом офицера и одного из командиров специальных групп, которые охотились за Че Геварой и его отрядом. В самолете оператор, Сережа Ролик, спросил меня, а что означает слово «Эль ниньо». «Малыш, – ответил я, – иногда в значении «милый», в зависимости от ситуации». Оказывается, стюардесса, подавая ему стакан газировки, назвала его «ниньо», и парень, выслушав мою трактовку, решил, что речь идет о перспективе приятного романа. Но он не знал, что латиноамериканские девушки часто выражают свои эмоции столь пограничным образом, не имея, правда, особого желания на продолжение. В общем, Сергея отшили, и настроение его было испорчено. К тому же работать нам предстояло много. Ну, а я, напротив, был в прекрасном расположении духа, ведь меня ждала одна из самых удивительных стран. А кроме того, я рассчитывал увидеть тех участников боливийской драмы, с которыми так и не поговорил четыре года назад.

В две тысячи третьем Прадо отказался со мной говорить. Его товарищ по оружию и, кстати, тоже рейнджер, участвовавший в охоте за Че, Марио Варгас Салинас, сообщил мне, что Прадо надоело из года в год рассказывать одно и то же.

«За тысячу долларов я, может быть, соглашусь», – передали мне слова Прадо. Но упрашивать отставного генерала мне не хотелось, а тем более торговаться. В две тысячи седьмом Прадо все же согласился, причем денег за интервью не попросил. Возможно, внезапно подумалось мне, та просьба о гонораре была лишь шуткой. Или попыткой поставить невыполнимые условия. Но как бы то ни было, Прадо принял нас в своем доме, вернее, на лужайке, перед летней кухней, где готовят барбекю для гостей. Старый генерал выехал нам навстречу на инвалидной коляске. Говорили, что это результат покушения, но оказалось, в восемьдесят первом случайный выстрел подчиненного загнал генерала в инвалидное кресло. Узкое неулыбчивое лицо с редкими усами под носом не выражало никаких особых эмоций даже после того, как я сказал, что и раньше пытался встретиться с ним.

– Как это вас? – спросил я.

Генерал пожал плечами.

– Мы ликвидировали группу повстанцев. Я стоял спиной к партизанам, которые сдавали оружие. Офицер командовал им: «Разрядить оружие, не оставлять заряженным!» Они клали оружие на стол. Я стоял рядом и с кем-то говорил. И вдруг, представьте себе, я услышал выстрел! Пуля вошла в меня здесь и вышла здесь, – показывал отставной рейнджер. – Она задела позвоночник. Выстрелил офицер, младший лейтенант, еще неопытный. Он просто не умел обращаться с оружием. В общем, это несчастный случай.

Мы говорили с генералом о Че, о его планах втянуть Америку в новый Вьетнам и сломать ей зубы. Ведь Че сказал, нет, он, пожалуй, даже приказывал своим людям: нужно создать два-три, несколько «Вьетнамов». Боливия была самым слабым звеном в цепочке зависимых от американского капитала государств, а во Вьетнаме, как известно, Америка сломала зубы. Партизанская война в Боливии должна была заставить великие державы прислать сюда свои войска и тем самым довести большой капитал до краха.

– И что дальше? – переспросил генерал.

Ну а дальше я начал говорить о конечной задаче Гевары, глобальной, как мне представлялось, а именно поднять восстание на всем континенте. И превратить Латинскую Америку в единое государство. Красивая, но утопическая, невыполнимая идея.

Гари Прадо выслушал все это. Потом сказал, как бы отвечая на другой вопрос:

– В ночь перед казнью я постоянно был с ним. Каждые два часа он пил кофе. Кофе ему приносил я. Мы курили сигареты, беседовали. Я его спрашивал, а почему он приехал воевать в Боливию? «То, что вы делаете, – говорил я, – бессмысленно, у нас уже была несколько лет назад революция. Крестьяне против вас, мы им уже дали землю. Национализированы шахты. Страна двигается вперед». И тогда он сказал: «Решение воевать в Боливии принимал не только я. Оно принималось на другом уровне». И я спросил: «На каком?» Он ответил: «На уровне Фиделя, вот на каком уровне». Таким было его объяснение.

* * *

В первые дни октября шестьдесят седьмого боливийская армия методично сжимала кольцо вокруг нескольких человек, метавшихся в междуречье Ньянкавасу и Рио-Гранде. Рейнджеры преследовали остатки партизанского отряда кубинского революционера Эрнесто Че Гевары. Его расстреляли девятого октября в помещении сельской школы в Ла Игера. Закончилась эпоха романтической партизанщины, на смену которой пришел довольно прагматичный терроризм. Но зато появилась легенда о настоящем герое. И то, что боливийская армия скрывала место захоронения расстрелянного партизана, добавляло героизма легенде. Восьмого октября 1967 года Эрнесто Че Гевара сделал в своем дневнике последнюю запись: «Одиннадцать месяцев со дня нашего появления в Ньякавасу исполнилось без всяких осложнений, почти идиллически. Все было тихо до полпервого, когда у ущелья, в котором мы разбили лагерь, появилась старуха, пасшая своих коз… Она ничего внятного о солдатах не сказала, отвечая на все наши вопросы, что ни о чем не знает, что она давно уже в этих местах не появлялась… Старухе дали пятьдесят песо и сказали, чтобы она никому ни слова о нас не говорила. Но мы мало надеемся на то, что она сдержит свое обещание… Армия передала странное сообщение о том, что в Серрано расположилось двести пятьдесят солдат, преграждающих путь окруженным тридцати семи партизанам, и что мы находимся между реками Асеро и Оро…»

Че обрадовался, что армия проводит свою операцию в другом месте. Возможно, это была уловка, ведь военные знали, что партизаны слушают радиосообщения. Случилось так, что Че вместе с семнадцатью партизанами был зажат в ущелье Юро. До темноты ущелье обстреливали из минометов. Четверо партизан были убиты на месте. Остальные пытались прорваться. Гевара был ранен в ногу и вместе с двумя товарищами захвачен в плен. Рядом с раненым команданте лежала разбитая в щепки полуавтоматическая винтовка М-2 американского производства. Когда солдаты после многочасовой артподготовки спустились в ущелье, они не могли поверить в то, что против них воевал такой голодный оборванец. Из одежды полувоенная форма в дырах, на ногах истертые в лохмотья мокасины. Заросший, словно вокзальный попрошайка. «Кто это?» – недоуменно спросил солдат. И человек ответил: «Все кончено, я Че Гевара». Тут же рейнджеры вызвали своего командира, капитана Гари Прадо, который приказал отконвоировать пленника в деревню Ла Игера. Это был ближайший населенный пункт, где имелись общественные здания, пригодные для содержания пленников. Куда посадить Че, долго не думали. Послали за молодой учительницей Хулией Кортес, у которой были ключи от одноэтажной школы. Лучшего места для временной тюрьмы не нашли.

Когда мы познакомились с Хулией в две тысячи третьем, она не захотела ехать в Ла Игера. Четыре года спустя я снова появился в Валлегранде, чтобы отвезти ее наверх, в горы, и там спросить о том, о чем она так и не смогла рассказать, сидя на диване в гостиной.

Она почти не изменилась. Даже похорошела, если так можно сказать о пожилой женщине. Для путешествия в Ла Игера она выбрала вишневого цвета приталенный брючный костюм с ровными плечами. Я отметил про себя, что у женщины все еще красивая фигура и что наверняка она об этом знает.

Дорога от Валлегранде до Ла Игера была долгой. Я хорошо знал этот подъем серпантином. В прошлый раз на этой грунтовке мы чуть не сорвались в пропасть. Тогда на горы упал плотный туман. Я был за рулем и уже в пяти метрах от машины не видел ничего, кроме белой стены. Пришлось просить оператора идти перед машиной и буквально нащупывать дорогу ногами. Собственно, из-за тумана Хулия в тот раз отказалась ехать с нами. Но сейчас была прекрасная видимость, хотя, несмотря на солнечный день, нам пришлось добираться до деревни несколько часов.