Вскоре Толстой пошел отдыхать, а Софья Андреевна читала Мечниковым еще не изданный рассказ «После бала» и первую часть «Отца Сергия».

После отдыха беседа Мечникова со Львом Николаевичем продолжилась. Илья Ильич с грустью заметил, что в науке легче разрушать, чем создавать что-либо ценное, новое. На это Толстой после некоторого раздумья ответил: «Это во всем так, а особенно в философии».

Илья Ильич рассказывал о великих подвигах Пастера и Ру. Толстой внимательно слушал, но видно было, что все это интересует его так же мало, как Мечникова – религиозные проблемы. Илья Ильич заговорил о музыке. Он знал, что Лев Николаевич любит музыку.

В общей беседе участвовал пианист профессор А. Гольденвейзер, часто бывавший у Толстого. «Перед вечером Гольденвейзер сел за рояль, – вспоминает Ольга Николаевна Мечникова, – и в весенних сумерках раздались чудные звуки Шопена. Лев Николаевич сидел в кресле и слушал, все более и более проникаясь лирической прелестью этой музыки. Глаза его застилали слезы. Под конец он закрыл лицо рукой и замер в этой позе. Илья Ильич был также растроган».

«Когда я слушаю Шопена, – сказал Толстой после того, как Гольденвейзер кончил играть, – не знаю, что со мной делается, в самую душу мою проникает он. Шопен и Моцарт всего сильнее действуют на меня. Какая лирика и какая чистота!»

За вечерним чаем разговорились о старости, и Илья Ильич изложил свою теорию дисгармоний человеческой природы.

Прощаясь, Мечников сказал Льву Николаевичу: «Это один из лучших дней нашей жизни. Хотя я не говорил с женой, но знаю, что и для нее это так». – «Я ждал, что свидание будет приятно, – ответил Толстой, – но не думал, что настолько. Постараюсь прожить сто лет, чтобы вам доставить удовольствие», – смеясь, добавил он.

Наступила ночь. Мечниковы усаживались в экипаж, чтобы ехать на станцию. Провожая гостей, Лев Николаевич сказал: «Не прощайте, а до свидания!»

Впрочем, несмотря на взаимное почтительное отношение, в идейной области никакого сближения между двумя великими людьми не произошло. Толстой однажды шутя так сказал о Мечникове: «Он милый, простой человек, но как бывает у людей слабость – другой выпивает, – так и он со своей наукой… Как вы думаете, сколько ученые насчитали разных видов мух? Семь тысяч! Ну где же тут найти время для духовных вопросов!»

Со своей стороны, и Илья Ильич как-то в разговоре выразил свое отношение к философии Толстого: «Ну какой же Толстой философ! Как художнику ему нет равного. А философ… Нет, какой же он философ».

Мечников позже писал в своих воспоминаниях о Льве Николаевиче Толстом: «Толстым я интересовался с давних пор не только как гениальным писателем, но и как человеком, старавшимся разрешить самые общие вопросы, волнующие человечество. Его проповедь против науки меня особенно волновала, так как я боялся, чтобы она не оказала дурного влияния на молодежь. Я даже в начале девяностых годов написал статью «Закон жизни», в которой старался разобрать и по возможности опровергнуть нападки Толстого на науку. Мои поиски какой-либо системы у Толстого, то есть последовательного развития его взглядов, не привели к положительному результату».

Да, отношения между Мечниковым и Толстым были непростыми. Илья Ильич в свое время опубликовал в журнале «Вестник Европы» негодующую, полную злой иронии статью под названием «Закон жизни», посвященную некоторым философским произведениям Льва Николаевича.

Мечников с его пламенной верой в безграничные возможности науки, способной, по его мнению, перестраивать не только окружающий мир, но и самую природу человека, никак не мог примириться с философскими и религиозными воззрениями Толстого. Он не мог спокойно читать утверждение Льва Николаевича: «Бессмыслица жизни есть единственное несомненное знание, доступное человеку». Эти слова для Ильи Ильича, испытавшего много потрясений в жизни и познавшего радость научного творчества, звучали кощунственно.

Особенно возмущен был Илья Ильич насмешками Толстого над учением Дарвина. «Л. Толстой считает его (дарвинизм), – писал ученый, – результатом праздных играний мысли людей «так называемой науки» и думает, что от него можно отделаться двумя-тремя шутками (например, вроде приписывания дарвинизму нелепости, будто «из роя пчел может сделаться одно животное») и возражением, «что никто никогда не видел, как делаются одни организмы из других», точно будто наука может ограничиваться только тем, что можно видеть непосредственно глазами!»

В заключительной части статьи Мечников писал: «Против науки и развивающейся под ее влиянием культуры уже не раз раздавались самые страстные протесты. Остановить ее движение они, однако же, были не в силах. Не менее талантливая, чем полемика гр. Л. Толстого, проповедь Ж. Ж. Руссо, действовавшая притом в такое время, когда знание еще пустило меньшие корни, и та не была в состоянии хоть сколько-нибудь заметно затормозить успехи ее.

Нужно надеяться, что и новая проповедь автора статьи «О значении науки и искусства» не окажет большого влияния».

* * *

Идеи, ставшие основой знаменитой книги «Этюды о природе человека», вынашивались Ильей Мечниковым в течение долгих десятилетий. В первых пяти главах остро сказываются пессимистические настроения первого этапа жизни ученого. В последующих главах, отражающих творческую зрелость, начинают преобладать жизнеутверждающие, оптимистические тона. Они и подсказали автору подзаголовок к французскому изданию книги – «Опыт оптимистической философии».

Мечников так описывает историю развития идей в «Этюдах»: «Поколение, к которому я принадлежу, легко и быстро усвоило основы положительного мировоззрения, развившегося главным образом вокруг учения об единстве физических сил и об изменяемости видов».

Естественно-историческая сторона этого мировоззрения отвечала, по словам Ильи Ильича, всем требованиям мышления. В противоположность этому «прикладная часть, относящаяся к человеческой жизни, казалась все менее и менее способной удовлетворить стремлению к осмысленному и обоснованному существованию».

Эта «прикладная часть» положительного мировоззрения практически выражалась в попытках объяснить при помощи законов, управляющих развитием животного мира, все сложнейшие противоречия развития человеческого общества. Такое объяснение, естественно, давало плачевные результаты. Мысля биологическими категориями, Мечников готов был склониться ко взгляду, что природа «дошла в человеке до своего последнего предела». Он склонен был думать, что и столь широко распространенная в конце XIX века в философии, литературе, музыке туманная «мировая скорбь» явилась выражением биологической, а не социальной безысходности. Связана же эта безысходность якобы с тем, что в человеке, познавшем самого себя, природа, дойдя до своего последнего предела, оказалась в биологическом тупике. Человек познал мучительные «дисгармонии» своей биологической природы, грустные и неотвратимые границы индивидуального человеческого бытия, неминуемо заканчивающегося старостью и смертью. «С развитием знаний, – отмечал Илья Ильич, – пессимистические философские системы XIX века, выраженные в этой туманной «мировой скорби», нашли отклик и в научной мысли. Казалось в самом деле, что жизнь, уясненная сознанием, есть бессмыслица, тянущаяся на основании какой-то животной наследственности, без руководящего начала».

В «Общем очерке воззрений на человеческую природу», где речь идет о специально биологических закономерностях, Мечников дает глубокие образцы материалистического, дарвиновского анализа явлений природы. Это полностью относится прежде всего к анализу гармоний и дисгармоний в «организованном мире» до появления человека.

В предисловии к третьему изданию «Этюдов оптимизма» Мечников пишет: «Не указывает ли факт, что за короткое время понадобилось новое издание моих «Этюдов о природе человека» и этих «Этюдов оптимизма» на то, что среди читающей публики в России усилилась потребность в чтении сочинений общего содержания, основанных на началах положительного знания?