Безусловно, здесь имеется некий элемент спекулятивности. Экзистенциалисты-атеисты основывать свою этику на запредельных целях, конечно же, не могли, хотя бы в силу краткосрочности человеческой экзистенции. Сартр полушутя признавался, что отрицает богов, прежде всего потому, что те содеяли страшное преступление, «сотворив людей смертными». Это можно понять, но совершенно непонятно, почему он сам моральную ответственность человека объясняет спекуляциями, куда более выраженными, чем у Канта. Вроде уверений в том, что мы всегда делаем только хороший выбор и что хорошим для нас является лишь то, что хорошо для всех. Внятно пояснить, почему это так, а не иначе, Сартр не удосужился. Впрочем, в конце концов он вынужден был признать, что «хотя содержание морали и меняется, есть некая всеобщая форма этой морали». Что это за форма и откуда всеобщая мораль взялась, скрыто от нас в тумане.

Но какое бы содержание ни вкладывали экзистенциалисты в это понятие, они, в отличие от всех других философов, считали, что одной только всеобщей моралью нельзя оправдать те или иные поступки человека, поскольку смысл таких поступков всегда конкретен. Пристальное внимание к конкретным ситуациям человеческого существования является, на мой взгляд, сильной стороной экзистенциализма. Сартр называл это учение гуманизмом. Человек, считал он, может существовать, только преследуя трансцендентные цели. (Заметим, что, в отличие философов-идеалистов или даже агностиков, которые трансцендентным называют потусторонний по отношению к земной жизни людей метафизический мир, экзистенциалисты считают трансцендентным все, что находится вне субъекта.) Каждый индивид существует, постоянно присутствуя в мире других людей, растворяясь в нем. Он проектирует себя только вовне. То есть человек находится в центре движения от себя к другим людям, и конкретные отношения его с этими людьми определяют характер его поведения. Но не в силу необходимости, а лишь потому, что создают атмосферу, в которой он свободно и самостоятельно делает свой выбор.

По сути, основываясь на личном опыте, каждый человек заново изобретает свою систему ценностей. С отношением экзистенциалистов к человечеству как понятию, лишенному всякого смысла, согласиться, конечно, трудно. Но их особое внимание к судьбе конкретного человека делает их в чем-то и вправду большими гуманистами, чем те идеалисты, которые всегда готовы оправдать жертву во имя возвышенного, но абстрактного идеала. Экзистенциалист тоже признает возможность принесения жертвы ради других. Но вопрос о такой жертве человек должен решать самостоятельно и сообразуясь с ситуацией конкретного выбора, ответственность за который он полностью возлагает на себя. Только он сам, к примеру, вправе выбрать, следует ли ему идти защищать оказавшееся в беде отечество или же остаться дома с тяжелобольной матерью.

Философы-экзистенциалисты, как и художники, склонны мыслить конкретными образами, и неслучайно многие из них были писателями или эссеистами. Они чаще представителей других философских школ ссылались в своем анализе действительности на художественные произведения. В силу своей выразительности и образности идеи экзистенциалистов легко воспринимались молодежью, которая более эмоционально, чем рационально обычно оценивает происходящее и, к тому же, всегда готова ниспровергать идолов старшего поколения.

И художники, и философы-экзистенциалисты эмоционально подготовили французское студенчество к сопротивлению всем попыткам индустриального общества ограничить возможности самореализации человека. Любопытно, что во времена Бэкона и Вольтера сенсуализм служил основанием для предельной рационализации всех форм научной и общественной жизни, теперь же творческая элита, развивая традиции, идущие от противников «просветителей» – романтиков, ницшеанцев и декадентов, – встала на защиту живого человека с его неповторимыми чувствами и ощущениями от рационально детерминированной стандартизации. Однако для того чтобы сопротивление такого рода стандартизации оказалось успешным, необходимо было оформить идеологию отказа в терминах социально-политических. База для такого оформления уже была подготовлена работами философов из так называемой «Франкфуртской школы». Наибольший вклад в это дело был сделан Гербертом Маркузе – автором книг «Разум и революция», «Эрос и цивилизация» и «Одномерный человек».

В своих работах Маркузе утверждал, что либерально-демократическая общественная система имеет выраженную тенденцию к тоталитарности. В момент написания «Одномерного человека» (1964), то есть уже после десталинизации и начала детанта, с таким утверждением были не согласны многие социальные философы, причем не только левые. Ханна Арендт, к примеру, полагала, что тоталитарный режим в Европе существовал лишь при Гитлере и Сталине, но уже Хрущев после XX съезда вывел СССР из тоталитаризма. Маркузе же был убежден, что репрессивное, движущееся в сторону тоталитаризма общество господствует в Европе повсюду – как на востоке, так и на западе континента. И там и там общественная система стремится полностью контролировать не только поступки, но и мысли человека. Вот только методы контроля разные.

«Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования, – пишет Маркузе о западном, более мягком способе подавления личности, – создает новые формы жизни (и власти), которые по видимости примиряют противостоящие системе силы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства». Маркузе признает, что достижение такой свободы могло бы стать величайшим достижением цивилизации, поскольку освободило бы людей от изнурительного труда и направило бы их энергию «в еще неведомое царство свободы по ту сторону необходимости». Он писал: «Индивид, избавленный от мира труда, навязывающего ему чуждые потребности и возможности, обрел бы свободу для осуществления своей автономии в жизни, ставшей теперь его собственной». Но такая свобода, считает Маркузе, означала бы одновременно свободу человека от экономики, то есть от контроля со стороны экономических сил и отношений, и от политики, то есть от бюрократического контроля. На это правящие силы западного общества – капиталисты и государственная бюрократия – согласиться никогда не смогут.

Капиталисты претендуют не только на рабочее, но и на свободное время человека, на его материальную жизнь и интеллектуальную культуру. Тотально контролировать жизнь человека они пытаются не столько при помощи политического прессинга, сколько используя «нетеррористическое экономико-техническое координирование, осуществляемое за счет манипулирования потребностями (выделено мною. – В. М.) с помощью имущественных прав». Такое манипулирование поведением человека при помощи навязывания ему ложных материальных и интеллектуальных ценностей должно превратить и, как полагал Маркузе, уже превратило западное общество в общество потребления.

Маркузе делит все потребности человека на истинные и ложные. Ложные потребности тоже могут приносить людям удовлетворение. Они дают им возможность «расслабляться, развлекаться, потреблять и вести себя в соответствии с рекламными образцами, любить и ненавидеть то, что любят и ненавидят другие». Но эти потребности, по сути своей, являются репрессивными. Потому что они лишают человека его индивидуальности, не позволяют ему в полной мере реализовать свой потенциал. Главное, контроль над этими потребностями недоступен индивиду, поскольку их навязывают ему владельцы средств производства, причем ради своих, а не его интересов. Чтобы получать как можно больше прибыли и держать в узде общество.

После длительного господства капитализма в Европе общество накопило огромное количество интеллектуальных и материальных ресурсов, которые капитал теперь может использовать для стандартизации жизни масс и подавления свободы индивидов, желающих вырваться из гомогенного общества. И ему это удается. Подавляющее большинство индивидов «отождествляют себя со способом бытия, им навязываемым, и в нем находят пути своего развития и удовлетворения». Маркузе убежден, что таким образом человек, имея, казалось бы, множество возможностей выбирать, лишается подлинной свободы выбора. Подобная ситуация хорошо известна сегодняшнему телезрителю. Перед ним сотня телепрограмм, а он, бесконечно переключая каналы, так и не может найти ничего, что бы отвечало потребностям его ума и сердца. И смотрит в конце концов то, что ему хочет навязать один из телепродуцентов. Это сейчас, но уже в начале 1960-х Маркузе писал: «Транспортные средства и средства массовой коммуникации, предметы домашнего обихода, пища и одежда, неисчерпаемый выбор развлечений и информационная индустрия несут с собой предписываемые отношения и привычки, устойчивые интеллектуальные и эмоциональные реакции, которые привязывают потребителей, доставляя им большее или меньшее удовольствие, к производителям». Так формируется модель одномерного человека , который легко поддается манипуляциям со стороны хозяев производимой продукции.