— Детки в вашей семье все светловолосые и красивые. Как среди них родилась такая брюнетка? — произнесла госпожа Маркс, и неприятные нотки ее голоса поразили Бертель. Фрида потащила ее на детский этаж, вытерла ей лицо, почистила платье и приказала:

— Вытри нос и утри слезы.

Бертель выла в голос:

— Но она ущипнула меня, ущипнула.

Три дня, в течение которых супруги Маркс находились в доме Френкелей, Бертель скрывалась на чердаке.

— Что происходит с этой девочкой? Почему она такая отталкивающая и некрасивая? — не оставлял Бертель в покое голос госпожи Маркс. Бумба пытался успокоить девочку:

— Я выдал ей, Бертель, и еще как выдал: спрятал ее туфли.

Весь дом искал туфли госпожи Маркс, пока Фрида не потрепала Бумбу за ушко, и он указал место, куда их спрятал.

Посещение семьей Маркс Френкелей, не доставило никакого удовольствия деду и младшим детям.

Руфи, Эльзе и Лотшин это абсолютно не помешало. Они понравились госпоже Маркс. Она без конца отпускала комплименты их красоте, нарядам и, в конце концов, пригласила их сопровождать ее в магазин «Израиль».

Марксы уехали к себе, в Кенигсберг, и жизнь в доме Френкелей вернулась в привычное русло.

Только не для Бертель. Глубокий шрам от обиды жжет ее каждый раз, когда она ощущает на себе чей-то недобрый взгляд.

Из-за зеленой шелковой портьеры, за которой она скрывалась в кабинете отца, она слышала чужой голос, который резал ей слух и вызывал в памяти затаенную обиду.

«Ну, что, Ревека, — говорил отец, — и ты не удержалась в Палестине, и ты поняла, что Палестина это сумасшествие Вольфа. Я уверен, что и он скоро здесь появится. Я не понимаю, как такой умный человек, как Вольф, увлекся этой химерой — сионизмом».

«Артур, вы ошибаетесь. Вольф вовсе не слабый человек. Жизнь в Палестине нелегка. Мне тоже было трудно без картошки и всяческих деликатесов, к которым я привыкла. Но я туда вернусь. Дети мои не столь культурны, но воспитывать их я хочу в Палестине. Только там они вырастут настоящими людьми».

Слышен скрип стульев, стук подошв, беготня среди мебели, крики детей. Их трое у тети, и все они крикуны, совсем невоспитанны. Дом встает на дыбы. Уроженцам Израиля разрешено играть только на чердаке, запрещается трогать игрушки, раскачиваться на качелях или упражняться на спортивных снарядах. Лоц согласился добровольно накачать мышцы этим маленьким «террористам» и следить, чтобы они не нанесли еще большего ущерба дому. Бумба приносит им на чердак разные занимательные игрушки: ружья, пистолеты, машинки. Атмосфера в доме постепенно нормализуется. Повариха Эмми посылает им на лифте подносы, нагруженные вкусной едой, и покой возвращается в комнаты и коридоры дома.

— Я вернусь в Палестину, — каким-то особенным тоном произнесла тетя Ревека, и десятилетняя Бертель за портьерой ощутила, что от нее скрывают что-то особенно важное. Впервые кто-то обратился к отцу таким тоном, убеждая его в том, что он ошибается.

— Сионизм — это катастрофа, — покачал Артур головой из стороны в сторону, — вообще, еврейство Германии не верит в возвращение еврейского народа в Израиль из-за постигших его в истории катастроф. Нереальные и несущественные идеи сионизма не увлекают здесь еврейское общество.

— Артур, ты еще убедишься в том, что еврейский народ проложит дорогу к своему освобождению в стране Израиля, и ни в каком другом месте.

— Вы мне лгали, — Бертель внезапно вырвалась из-за портьеры, дрожа от волнения. — У меня есть страна, которую называют Палестиной, дядя Вольф там живет, и тетя Ревека туда возвращается. Я уеду туда вместе с ней, я здесь не останусь.

— Что с тобой стряслось, — Лотшин схватила ее за руку и вывела из кабинета. — Услышала что-то от тети Ревеки и относишься к этому всерьез? Успокойся.

В кабинете воцарилось молчание, все были смущены, но Бертель не успокоилась и осталась ждать тетю под дверью кабинета.

Этот воскресный день, когда Бертель узнала великую тайну, стал важнейшим в ее жизни.

— О какой стране ты рассказывала? — допрашивала она тетку у входа в дом.

— Еврейская девочка ничего не слышала о Палестине? — подняла она Бертель на смех, подхваченный ее буйными детками. — Это еврейская страна.

Тетя отозвала ее в сторону и открыла перед ней ящик Пандоры. У евреев есть страна? Спустя неделю тетя исполнила свое обещание: рассказала девочке о разрушении Храма в Иерусалиме и об изгнании римлянами евреев из их страны. С нескрываемым пафосом говорила она о чуде, которое совершается в Израиле. После двух тысяч лет изгнания евреи возвращаются в страну своих праотцов, пионеры-первооткрыватели, которых на иврите зовут «халуцим», создают сельскохозяйственные поселения. Муж ее, врач и сельскохозяйственный работник, сионист, осушает болота, и есть у него цитрусовый сад в Хадере. Тетка сказала, что у евреев есть свой язык, и Зеев — это ивритское имя дяди Вольфа, настоящее нееврейское имя которого было — Вильгельм. Во время большой войны он вернулся в Германию, чтобы служить военным врачом. Затем они снова уехали в Пелестину, но арабские погромы в 1920 году заставили их сионистскую семью уехать опять в Германию. На пороге тридцатых годов тетя со своими детьми отправились в отпуск еще и потому, что в Палестине свирепствовали малярия, комары, хамсины и голод. В доме шутят, что из-за отсутствия там картошки она удлиняет свой отпуск в Германии.

Тетя Ревека, тонкая и статная, стала героиней Бертель. Каждое воскресенье, в послеобеденное время, она подстерегает тетю и ожидает в нетерпении, когда та начнет ей рассказывать о халуцах, о природе и древних ландшафтах этой далекой страны, откуда она приехала. Кроме этого Бертель с особой приязнью относится к рыжему Эзаву, сыну тетки, и не только потому, что у него большие уши. Настоящее имя Эзава — Эзи, сокращенное от ивритского имени Эвиэзер. Но по-немецки Эзав — это свинья. И со всех сторон ему кричат: «Свинья, свинья!» Отец Бертель, который считает, что человек должен стоически переносить страдания, все же вступился за ребенка, которого дразнят.

— Кто обзывает твоего сына свиньей? — допытывается он у матери.

Но она уверена, что страдание является частью жизни, и Эзав останется Эзавом.

Каждое воскресенье Бертель нервничает. Час кофепития — «кафештунде» — приближается к концу: кофе выпито, остатки печенья — в блюдцах. Фарфоровая посуда складывается на подносы. Отец встает из-за рояля, за которым музицировал для гостей. Начинается разговор о знаменитых людях, главным образом, писателях — Томасе Манне, Гёте, Гейне. Гости покинули дом, но Бертель просит тетю Ревеку ответить ей на бесчисленные вопросы.

— Все это сказки! — дед повышает голос на свою маленькую внучку, чьи капризы, связанные с еврейством, начинают действовать ему на нервы: поглядите, как она ходит со сверкающими глазами, как будто заново родилась.

— Эта женщина, лишенная всякой привлекательности и худая, как жердь, смущает душу девочки! — предупредил он Артура и заявил, что этого не допустит.

В последнее посещение его усадьбы внуками, дед метал громы и молнии. Бертель с отвращением глядела на свиней, и все время говорила о новой своей стране, в которой живет дядя Вольф Брин.

— Ревека вскружила тебе голову! — не унимался дед, но Бертель не пряталась и не обижалась, как это бывает с ней.

Стоя перед ним, внучка провозглашала:

— Вырасту — уеду в Израиль!

Артур глубоко вздыхает: сионистский вирус у дочери ослабеет, но есть и положительные стороны — она начала ощущать связь с окружающим миром, выходит из своей раковины. Лотшин не очень впечатляют изменения в сестренке. Тетка сбивает ее с толку своим сионизмом. Артур считает, что это следует прекратить. В своем кабинете он извлек из ящика стола карту, пальцем ткнул в точку и спокойным тоном сказал Бертель:

— Много лет тому назад здесь в этой крохотной точке была родина евреев. Это называется историей и принадлежит прошлому. Сегодня этому не придают никакого значения.