— Тань, ну как же так, видишь — знак нарисован: фотоаппарат, перечеркнутый двумя линиями! Нельзя — значит нельзя!

— Я свободный человек, — гордо вскинула голову Татьяна, — и никакие значки мне не указ!

— Ну хорошо, хорошо! — согласилась Калине, — не злись, хочешь фотографировать — фотографируй!

  Статуя Будды была выше всех окружающих строений. В ней было что-то женоподобное, а прическа напоминала волосы знаменитого певца Иосифа Кобзона в молодости. Будда выглядел строго, но страха не вызывал. Руки Будды были заняты. Одна рука — чашей, а другая… Впрочем, другая рука была пуста, но пуста не просто так, а с намеком! Ладонь была повернута так, что хотелось вложить в нее что-нибудь. И каждому человеку хотелось вложить что-то  свое: кому монетку, а кому саму жизнь. Но, к счастью, Будда был, как уже говорилось, очень высокий, двухметровый, и дотянуться до его ладони было сложновато.

Огромный золотой Будда с перевернутой свастикой на груди так и манил открыть фотоаппарат и щелкнуть, и Таня, конечно, не удержалась. Сделав несколько кадров, она шагнула назад, чтобы занять еще более удобную позицию, но наткнулась на монаха  в оранжевом одеянии, который подошел сзади тихо, как тень.

— Нельзя фотографировать, — тихо проговорил монах, — Будда не хочет!

— Ну хорошо, — сразу же согласилась Таня, подмигнув Калине, — не буду!

Калина знала, что означает подмигивание подруги. Оно обозначало, что Таня дает согласие понарошку. То есть, под давлением обстоятельств вроде соглашается, но все равно остается при своем мнении.

Монастырь стоял на пологом месте, никуда подниматься и опускаться здесь не надо было. Вместе со всеми павильонами, храмами и другими культовыми постройками, он занимал огромную территорию: семнадцать тысяч квадратных метров. Множество дворов, соединенных одной линией, тянулись с юга на север.

А в остальном все было так же, как в Суйфэньхэ и Хуньчуне. Туристы бросали монетки в серую, украшенную замысловатыми узорами, пагоду, били в колокол, чтобы боги даровали семейное счастье, поднимали с подставки, напоминающей козлы для пилки, какое-то бревно. Наши подруги тоже старались не отставать от других.

  На удивление Тани, Калина, всегда такая равнодушная к сувенирам, вдруг бросилась набирать всяческие буддийские сувениры: четки, статуэтки Будды, всяческие подвески, черепашки и хрустальные шары, колокольчики и палочки благовоний.

Таня только рот от удивления открыла, не понимая, что же вдруг произошло с подругой!

  Монастырь был разделен на несколько двориков, которые были соединены сквозными павильонами и  калитками. Он был основан учеником известного монаха Тянь Тайцзуна – Янь Сюйфа. Об этом в самом начале экскурсии рассказал туристам Рома. Двигаясь все дальше и дальше в глубь монастыря, Калина хотела задать ему несколько вопросов, но Ромы уже рядом не было. Он незаметно растворился среди оранжевых одеяний монахов и ушел  по каким-то своим делам. Переходя из дворика в дворик, Калина с подругой не переставали удивляться. В каждом дворе стояли скульптуры Будды. Они все были разные: Будды символизировали прошлое, настоящее и будущее. У одних китайцы просили силы и счастья, у других денег, потомства и еще что-то свое, сокровенное. Наконец, в одном из двориков подружки наткнулись на Будду, который помогал женщинам. В этом месте было особенно многолюдно. Беременные китаянки, женщины с детьми, бабушки, молоденькие девушки, маленькие девочки — все они пришли поклониться своему Будде и что-то попросить. Жизнь у китайцев тяжелая и трудная. И этот  труд начинается с самого детства. День у школьника начинается с восьми тридцати и кончается в семнадцать или семнадцать тридцать. После уроков родители хватают малышей в охапку и везут на дополнительные занятия: на музыку, хореографию, английский язык. Только к двадцати одному часу ребенок оказывается дома. А ведь ему еще надо выучить уроки на завтра. Такой напряженный ритм жизни у всех школьников, даже у первоклашек. Нет абсолютно никакого снисхождения к юному возрасту учеников.

— Я не понимаю, — внезапно разозлился появившийся из неоткуда Рома, — почему вы не задаете вопросов? Я вам уже столько рассказал, а вы молчите! Вам что, не интересно?

Шокированные неожиданным взрывом эмоций, подружки переглянулись.

— Слушай, ты же учительница, — шепнула Таня на ухо Калине, — вот и спроси его о чем-нибудь! Видишь, мужик разозлился!

— Рома, извини, — откашлявшись, попыталась исправить неловкую ситуацию Калина, — у меня накопилось много вопросов, но мне неудобно было тебя перебивать!

— Это неправильно, — назидательно проговорил Рома, — я здесь, чтобы рассказывать, а вы — чтобы спрашивать!

— Ну хорошо, — согласилась Калина, — я спрошу! Я хочу спросить о ваших детях! Как у них проходят каникулы? Отдыхают ли они от своих школьных трудов?

— Нет, — ответил Рома,- дети на каникулах учатся еще больше, чем во время школьного года.

Калина переглянулась с Таней и бросилась в бой.

— Но согласись, что это не правильно! У детей могут развиться неврозы! Ребенок должен полноценно отдыхать после тяжелого учебного года!

—  Нас много, — терпеливо пояснил молодой человек,- и каждый стремится вырваться наверх, чтобы выжить. А это можно сделать, только если получишь первоклассное образование и поступишь в престижный институт.

Рома закончил свое объяснение и отошел к другим туристам.

  Возле каждого Будды стояли вазы с фруктами и блюда со сладостями. Оставляя подношения богам, китайцы мостят себе дорогу в рай.

А рай для китайца — это место, где можно ничего не делать. Место, где текут медовые реки, деревья блестят от золота, а воздух наполнен музыкой и благовониями.

За высокой  стеной из красного кирпича было сосредоточено множество буддийских строений. Можно было идти куда угодно. Таня присмотрелась  к китайцам, пришедшим поклониться своему богу, и обратила внимание, что они стараются не наступать  на порог храма. Однако краска на пороге была все же стерта. Калина высказала предположение, что это из-за того, что иностранцы не знают правил монастыря и смело ступают на порог, но сама, подойдя к очередному павильончику, осторожно переступила через порожек.

         Таню привлек небольшой храм под башней-погодой, и она потянула Калину за собой. Женщина вошла внутрь и тут же пожалела, что сделала это. Взглянув на подругу, она обомлела: на Калине лица не было. Подруга стояла бледная, пот струйками стекал по вискам. На взгляд Тани ничего страшного в этом храме не было, но у Калины было другое мнение. Внутри храм представлял  собой своеобразную картинную галерею. На стенах висели картины,нарисованные на шелке. И каждая была напоминанием о том, что все грехи, которые совершил человек при жизни, обязательно будут рассмотрены на высшем совете, и человек будет наказан. Приглядевшись к сюжетам и той тщательности, с которым были выписаны детали наказания и пыток, Тане тоже стало жутко. Это были  сцены из ада. На картинах людей пытали, подвешивали за голову, зажимали головы в специальном деревянном воротнике-дыбе. Особенно доставалось на этих картинах девушкам. Обнаженных девиц били, пытали, пинали. К каждой картине был приложен свой Будда, так сказать, ответственный за определенный грех, или за отпущение его. Будды присутствовали при искоренении пороков с различными выражениями лиц. Но в основном это были просветленные Будды, которых мало трогало то, что происходило на картинах.

Китайцы созерцали эти пугающие творения под успокаивающую медитативную музыку. Таня вывела Калину в полуобморочном состоянии.

— Ну что с тобой? Ты что картинок раньше не видела?

— Таких — нет!

— Калинка, ну чего ты так разволновалась? Ну страшные картинки, даром что столько шелка зря испортили, но это только картинки!

— Прости, я, как всегда, только настроение всем порчу! Но мне вдруг показалось…Я видела уже некоторые из этих картинок… Не помню когда, где, но…

Калина надолго замолчала, Таня ждала, когда подруга снова заговорит, а потом  махнула рукой и молча потянула Калину за собой вон из храма.