Ненависти не было, но жгучая ревность продолжала её сжигать изнутри: они видят его часто, следят за его жизнью, разговаривают на какие-то общие для всех темы, смеются семейным шуткам, обнимают внучек, вместе едят. Они все вместе, а она — одна. И так будет всегда. Несправедливо! Она воспитывала такого умного, яркого, тонкого, доброго, мальчика для них? Она его сделала, а они забрали и ей ничего не досталось. Галина так думала, и ничего с собой сделать не могла. Как она была счастлива, когда Олег стал работать в Гарварде, а потом уехал в этот их заштатный Портланд. Он предпочёл семью! Ну да, это было бы нормально, но чью семью? Это получается теперь его семья, он к ним уехал.

Галина мыла посуду, когда раздался телефонный звонок, слишком резкий, надо было бы сделать его потише, но всё руки не доходили. Звонил Олег, у него был вечер, а у неё утро. В трубку были слышны посторонние звуки, значит Олег звонил из машины, из дому-то никогда ей не звонил, там ему было не до неё. Галина услышала его бодрый голос:

— Мамуль, привет! Я с работы еду. Как ты? — раньше он всегда говорил «как у вас дела?», а сейчас спрашивал только о ней, у папы для него, видимо, никаких дел уже быть не могло. Галину это вдруг покоробило.

— Привет, ничего у нас дела. Всё по-старому.

— Как папа? — Ага, он интересуется. Рассказывать Олегу, что Валентин с ней не разговаривает, хотя, наверное, мог бы, ей не хотелось. А что ещё говорить? Как она его в туалет водит, как с утра памперс меняет, как помогает ложку до рта донести? Хорошо он устроился, ничего этого не видит и не понимает. «Как папа?», видите ли. Плохо папа…

Галина не заметила, что она не ответила на его вопрос. В разговоре получилась странная пауза.

— Мам, ты где? Что молчишь? Я спрашиваю, как папа?

— Да всё по-старому. Наташа звонила…

— Да подожди ты про Наташу.

В голосе Олега засквозило лёгкое раздражение. Почему он никогда не хочет говорить о том, что ей интересно?

— У Наташи всё стало ещё хуже.

— Мам, подожди. Ты мне и про Наташу расскажешь… у меня для тебя новость: я в Москву еду в ноябре… на конференцию. У меня доклад.

Надо было реагировать, но Галина опять пропустила момент и разговор немного провис.

— Мам, ты слышишь, я приеду в Москву. Скоро увидимся.

Олег ждал вопросов, но Галина Борисовна растерялась, и как с ней обычно в таких случаях бывало, не знала, что спросить.

— Да, да, очень хорошо. Когда ты приезжаешь? Оля в Баку, я ей сейчас позвоню, и она обязательно приедет с тобой повидаться.

Она ждала, что Олег как-то отреагирует на Олин приезд, но он промолчал. Галина Борисовна спросила про детей, про Лизу, Олег ответил. Разговор про детей Галина вести умела, это был её конёк. Она стала советовать каждый день гулять с малышкой и мыть её обязательно в холодной воде. Пусть закаляется, это чрезвычайно важно. Олег вяло ответил ей «да, да, конечно» и распрощался. Сказал, что к дому подъезжает. Ну, конечно, из дома он с ней не разговаривает. Недосуг. Она там лишняя, не до неё. Для неё остаётся только время в машине. Галина повесила трубку и принялась думать о приезде Олега. Хорошо, что приезжает, просто здорово, хоть увидятся, но он же не к ней приезжает, он приезжает на конференцию, а она уж так… заодно. Он будет занят докладом, культурной программой, может кому-то будет звонить… занимать себя не ею, не семьей, не папой. У неё не будет ощущения близости, а ей так хочется ему всё рассказать. Что всё Галина и сама до конца не понимала. Всё — это про Олю, Наташу, Валю, а главное, про себя. Она обязательно должна рассказать ему про себя: ей трудно, мучительно, тоскливо, страшно, тревожно.

В последние годы, когда Олег приезжал повидаться, Галина не была удовлетворена тем, как всё проходило. Она приглашала гостей похвастаться сыном — он был недоволен, ходили гулять по Москве — он был недоволен, она покупала билеты в театр — он был недоволен, недоволен тем, что рядом Оля, что рядом её друзья, что она хочет сидеть с ним по ночам на кухне, что говорит о Наташе и немецких внуках… у Олега на лице появлялась усталая, обречённо-покорная гримаса, он зевал, вертелся, а потом начинал ей агрессивно возражать, перебивать её сбивчивые рассказы. Ну да, она ему пару раз сказала, что было бы лучше, если бы он вообще не приезжал, что он теперь не её, а их. Олег уезжал злой и раздражённый, явно на неё обижаясь. Да, как можно на мать обижаться! Она же такой эмоциональный человек, какие-то вещи говорит в запальчивости, это минутная реакция, выплеск эмоций, не стоит её слова воспринимать всерьез, а он воспринимает! У Галины всегда было ощущение, что сын постоянно думает о доме, о своём доме в Америке, о семье, Лизе, детях, о «них» всех, о которых он никогда не рассказывал, а она не спрашивала. Он перед ней делал вид, что их вообще рядом с ним не было. Но они же были… ну и пусть, Галина не любила сама себе делать больно: Наташа просто странный сложный человек, она — не сумасшедшая, нет, нет. Олег просто поселился в Портленде, они живут отдельно, отдельно от «них». Лиза может не такая, как её мать, гораздо лучше. Оля не помогает, потому что её жизнь посвящена служению науке. Как можно называть её эгоисткой? И вообще Оля по-своему помогает, направляет её, что тут такого? Валю можно и нужно лечить! Как можно сдаваться! Никаких сиделок, чужих людей в доме, она всё будет делать сама. Они вот ей говорят, что ничего не надо в Америку посылать, а она будет… У неё свои понятия, а у них — свои.

Галина посмотрела в окно. Была только середина октября, а в небе опять собрались тёмные тучи, из которых сыпалась острая снежная крупа. Ничего, что холодно, нельзя ей уезжать. Там в Москве она не сможет полностью принадлежать Валюше, начнет куда-то ездить, звонить подруге, ходить на физкультуру. Там дома — соблазны, а здесь их нет. Она тут ещё месяц просидит, а уедет только к приезду Олега. У неё выбора не будет: надо быть в Москве встречать сына.

К вечеру Галина очень устала. Пришлось таскать со двора тяжёлые мокрые дрова, накопилось много стирки. Галина размораживала филе трески, недорого и в большом количестве закупленное в поселковым магазине, по всему первому этажу резко пахло жареной рыбой. После обеда она обнаружила, что в доме совсем нет хлеба, пришлось надевать резиновые сапоги, старое стёганое пальто и идти в магазин. Шапка не налезала на уши и у Галины Борисовны от ветра разболелась голова. Она включила телевизор, посмотрела новости, где нарочито негативно упоминали Америку. Галина Борисовна знала, что Америка как бы ни при чём, но в чем-то «новости» были правы, с доходчивым антиамериканизмом ей было бы трудно спорить. А там жил её сын. А вдруг друзья считали, что он «родину предал»? Как неприятно, хотя глупость, конечно. Галина Борисовна не умела спокойно и аргументированно ни с кем полемизировать. Оля умела, но она была с ней рядом всё реже и реже.

На душе у Галины Борисовны было тяжело. Как так могло получиться: всю свою жизнь она посвятила семье, мужу, детям, не жила, а им служила. Когда она мазала всем бутерброды, варила супы, водила детей за руку на кружки, давала на всё денег, она представляла себе благополучную мудрую старость в кругу любящих близких. Она — матриарх, к ней прислушиваются, уважают, обожают, окружают заботой, предупреждают каждое её желание. Вокруг внуки и правнуки, для которых она добрая мудрая бабушка Галя… Они с Валюшей бодры, здоровы и достаточно состоятельны, чтобы ездить отдыхать за рубеж, набираясь впечатлений, делая фотографии и снимая фильмы, чтобы потом собирать у себя детей и показывать им отснятое. Все соскучились, рады друг друга видеть. Она царит, всем распоряжается, улыбающаяся, подтянутая, гибкая, в новых нарядах. А все… «Ах, мама… мама… мама… мама-молодец». Нет ничего этого.

Галина понимала, что уже, пожалуй, никуда отдыхать не поедет. Во всяком случае пока жив Валя. Теперь ей часто приходили в голову мысли о его уходе. Хоть Галина и старательно скрывала от себя, что Валина болезнь неизлечима, что сколько-то он ещё протянет, а потом ей предстояло его хоронить. Впрочем, разве сейчас он жил? Разве это был её прежний Валя? Что лучше смотреть на него «такого», или пусть его не будет? Галина не знала ответа на этот вопрос, она даже боялась его себе задавать, но всё равно задавала в такие вот минуты одиночества, задавала… и ничего не могла с этим поделать. «Такой» Валя её злил и раздражал.