После отъезда брата в Надиной жизни ничего особо не изменилось. Дима успешно учился, поступил в университет, жил в другом городе. Надя жила светской жизнью с подругами-клиентками. Самой её близкой подругой стала жена Джерри, Нинет. Высокая, красивая, стройная девушка, говорящая по-английски с трогательным французским акцентом. Нинет была «паган», язычница, поклоняющаяся не богам, а силам природы. Она погружалась в трансы-нирваны, заряжалась в медитациях от космических сил, читала какие-то тексты индийских мудрецов, через йогу ей открывались непостижимые истины. Простая жизнь без мяса, излишеств, погружение в себя, отрешение от повседневных проблем и познание мира. Надя тоже стала «погружаться», свято веря, что теперь она будет медленнее стареть и достигнет простого счастья бытия через созерцание и растворение в природе. Джерри, которому наскучили русские пьянки, обожал свою француженку, украсил дом индийскими резными божками, начал интенсивно заниматься йогой и учил французский язык. В его доме устраивались праздники, где была только индийская еда и женщины приходили, одетые в сари. Надя была от всего этого в восторге. По утрам она подолгу сидела в позе лотоса и слушала, как в её теле открываются чакры, по венам течёт здоровая кровь, пульсирующая в активных узлах. Всё было просто отлично, но Надя никак не могла полностью избавится от чувства зависти к Нинет. Вот девке повезло — так повезло. Обычная бедная эмигрантка из Франции, арабка, и вдруг увела у неё Джерри. Это был «её» Джерри, а Нинет «без труда вытащила рыбку из пруда». У неё не просто богатый муж, а очень богатый. Ну есть у него взрослая дочь и что? Джерри старый, даже если Нинет достанется только половина… это колоссальные деньги. Огромный дом в Портленде, дом в Калифорнии, ещё один дом дед построил на самом берегу, специально, кстати, для своей Нинет, чтобы она на песке йогой занималась. От воды максимум метров 20, не больше, волны прямо в панорамные окна плещут. Из их огромной двуспальной кровати видно море, до него рукой подать. Ну спит Нинет со старикашкой, и дальше что? Она бы тоже не против. Ради моря в постели можно и потерпеть. Ах, дура она дура. Если бы он Диму усыновил, может сейчас бы всё по-другому было. И вообще надо было настойчивее быть, а сейчас поздно, у Джерри есть обожаемая Нинет. Было обидно, Надю грызла досада. Опять не повезло. Нинет разумеется не работает, а она делает каждый день по пять массажей, болтает о разной ерунде, стараясь, чтобы за болтовней клиентка не заметила, что массаж она получает с ленцой, по минимуму, Надя в основном сидит около стола на высокой табуретке и гладит голову. Как же ей это всё надоело! Не передать. А как не работать? На что жить? Почему никто не предлагает ей руку и сердце? Она бы взяла.

Нельзя сказать, что Надя ничего в этом направлении не предпринимала. Клиентки-подруги знакомили её с разными мужчинами. С некоторыми она заводила быстротечный роман, но все они были какими-то неприятными: то жадными, то глупыми, то вообще принимались напропалую жаловаться ей на неудачи или скуку, не понимая, что с женщиной так себя не ведут. Они никто и жениться-то не собирались, и любовниками были никакими, и подарков не дарили, в ресторане и то мялись и жались перед всегда скромным счётом, может ждали, что Надя предложит заплатить свою часть. Фу, гадость. Американские мужчины падали в Надиных глазах всё ниже и ниже. Ну и на черта они такие были ей нужны. Наде опять не везло. Она временами даже вспоминала финика Эрхо, тот хоть щедрый был.

Наде отчаянно хотелось спать, но было ещё рано. Телефон молчал. Дима так и не позвонил, и Надя знала, что уже не позвонит, а вот Джим позвонит обязательно. Не звонит — значит, не может. Он не ляжет спать пока не пожелает ей спокойной ночи, так у них было издавна заведено. Надо ждать. Надя встала и взяла с полки их семейный альбом. Как всё-таки мало от мамы осталось фотографий. Не фотографировала она её, всё ей было некогда, мамино лицо не казалось ей интересным. Много ездила, то во Францию, то в Грецию, то в Петербург дам своих возила за деньги. Вот их лица улыбающиеся: за обедом с водкой и икрой, около Петергофских фонтанов, на пристани, напротив адмиралтейства. На фотографиях чужие люди, а мамы — нет. Мама была такая скромная, незаметная, никогда по пустякам о себе не напоминающая, ни во что не вмешивающаяся, не любящая беспокоить. Наде вдруг остро стало себя жалко. Мама умерла и теперь никто её не любит. Жаль, жаль. В своей внезапной печали Наде было всё-таки жалко не умершую маму, а себя. Ей всегда казалось, что мама больше Петю любит, а её она тоже любила. Теперь у неё только Дима, он её конечно любит, но мама — это другое, Дима живет своей жизнью, а мама её жизнью жила, только тогда она этого не ценила.

Надя долгое время и не знала, что мама больна. Мама и сама не сразу заметила, что с ней что-то не так. Когда заметила, не стала обращать внимания, ничего Наде не говорила, надеялась, что пустяк, пройдет, ну подумаешь, живот надувается, с кем не бывает. Никогда они с мамой подробно про здоровье не разговаривали. Конечно, маме и в голову не пришло рассказывать Наде про своё несварение желудка, про то, как часто она стала бегать в туалет. Внизу живота немного болело, но от этой ноющей боли можно было легко отвлечься. А вот надувшийся живот почему-то не опадал. Талия сделалась на пару размеров больше, а тело резко похудело. Рак яичников, о которых мама вообще забыла ввиду их ненадобности. Когда они обратились к врачу, помочь ей было уже нельзя, можно было только продлить её жизнь, причём ненамного. Стоило ли вообще что-то делать? Надя теперь задавалась этим вопросом. Диагноз поставили практически сразу после первого же УЗИ. Засуетились. Петя уже был в Питере, и Надя в тоске и панике зло думала о том, что брат всегда хорошо устраивается. Когда он нужен, его как раз и нет. Мама стала тихой, послушной, покорно ездила к врачу и безропотно согласилась на срочную операцию, даже не выяснив, как операция повышает её шансы на выживание или хотя бы насколько продлит её жизнь. Про хирурга Надя ничего не узнавала, ей и в голову не пришло интересоваться его квалификацией: какого назначили — такой и будет. Доктор бодро с ними разговаривал, мама совершенно не понимая его английский, беспомощно смотрела на Надю. В кабинете Надя ей ничего не переводила, а в машине просто говорила, что доктор сказал, что всё будет хорошо, хотя он ничего такого не говорил. На подробностях мама не настаивала. Прооперировали, доктор объяснил только минимум, без деталей, которые, как Наде казалось, были с его точки зрения, больным не нужны. Он просто сказал, что сделал всё, что мог… убрал то, что мог. Что это означало было не очень понятно, но какие вопросы задать Надя не знала. Единственное, что пришло на ум, это «сколько ей осталось?» Наде нелегко было такое спрашивать, но доктор ответил совершенно спокойно, что не более полугода, а то и меньше. Мама спокойно лежала после операции и Наде казалось, что ей делается лучше. Лучше делался только шов, насчёт остального было пока неясно. Опухоль убрали, но метастазирование можно было притормозить только химией, а маме было уже невозможно её перенести, слишком ослабла.

Надя сидела по вечерам около маминой кровати, та ей всё время говорила, чтобы она шла домой, что ей ничего не нужно, Надя отнекивалась, не уходила, но вовсе не из-за мамы, она ждала хирурга, он заходил к маме почти каждый вечер. Да, это только так казалось, что к маме… Ни к какой не к маме, а к ней. Знал он прекрасно, что она тут сидит. Долго стоял, задавал какие-то вопросы, они ему отвечали, а доктор всё медлил. Пару раз пригласил Надю в кафетерий выпить кофе. Они пили кофе, он смотрел Наде в глаза и вдруг замолкал, задумывался. Иногда его звали в отделение по пейджеру, и Надя видела, что ему не хотелось от неё уходить. Тут всё было ясно: доктор запал. Надя ехала домой и долго лежала без сна в постели, мысли её были не романтические, а скорее практические: что ей с этим делать? Как использовать? Нужно ли ей развитие ситуации? Маме это, разумеется, не нужно. Он сделал для пациентки всё, что от него зависело. Раз не в маме дело, то в чём? В ней самой? Доктор вроде женат, а если это так, то зачем он ей нужен, бесполезный чужой муж. А если попробовать? А вдруг? Сегодня чужой муж — завтра — свой. Стоило побороться.