А ещё у них были собаки, сначала Гайси, английский терьер, куда эта собака делась, Эрик не помнил, а потом папа взял немецкую овчарку Грея. Грея отец отдал в специальную собачью школу, а по вечерам тренировал пса на пруду. Эрик тоже бросал палку и кричал «апорт». Собака имела приписное свидетельство к военкомату, её мобилизовали, эшелон разбомбили, и Грей погиб, так и не доехав до передовой. И так бы погиб, но Эрик помнил, что мама страшно переживала, отец и дядя к тому времени уже были мобилизованы. Война вообще подвела итог самому беззаботному и весёлому этапу его раннего детства.

Помнил ли Эрик сейчас то самое воскресенье 22 июня? Ему казалось, что помнил, но может это было не так. Слишком уж часто взрослые этот день вспоминали, и он помнил событие по их рассказам. Был обычный выходной, единственный на неделе. В этот день родители вставали не так уж рано, старались понежиться в постели, хотя скорее всего не спали. Дядя дома не ночевал, остался, как взрослые говорили, в общежитии, звонил. А у них был очень редкий по тем временам телефон. Маме как начальнику Мосгортелефонстроя поставили в порядке исключения. Тётя, бабушка с дедушкой и Эрик давно слонялись без дела в ожидании завтрака. Собирались с родителями идти гулять в парк Сокольники. Эрику давно обещали, но всё время откладывали. Наконец родители встали, бабушка в который уж раз разогревала самовар. Когда все уселись за стол, было уж, наверное, около одиннадцати. Пили чай, а желающие какао, воскресное для Эрика лакомство, густой сладкий напиток на молоке, которое бабушка на воскресенье покупала у молочницы в больших количествах, чем всегда. Съели традиционную воскресную яичницу, мазали маслом хлеб и намазывали сверху сливовое густое повидло. В углу тихонько бормотала радиоточка, какая-то музыка, концерт по заявкам. Взрослые долго ели, подливали себе чаю, разговаривали и очень Эрика раздражали: когда же родители встанут из-за стола, когда они наконец поедут… Папа наконец встал и пошёл в сарай. Эрик знал, что за гантелями и скакалкой. Папа без серьёзной зарядки никуда бы не поехал. Бабушка начала убирать со стола, мама села на диван и попросила Эрика принести книжки: пока папа делает зарядку, она ему почитает. Дедушка громко переговаривался с тётей и бабушкой, вдруг все замолчали, прислушиваясь к радио. «Важное правительственное сообщение, важное правительственное сообщение…» Голос Левитана Эрик знал. Левитан повторял одно и то же, говорил, чтобы все ждали правительственного сообщения. Мама открыла дверь на улицу и крикнула отцу, чтобы он шёл домой. Взрослые столпились около радио, а Эрик вдруг понял, что и на этот раз они никуда не поедут, так он и знал: у взрослых всегда то одно, то другое.

Опять голос Левитана, а потом что-то говорил Молотов, Эрик всех членов правительства знал. Он не всё понял, но понял, что теперь война. Как это «война» — он не знал, но особо не волновался, взрослые не дадут ему пропасть, не надо бояться, он же не один. Лица у всех стали напряженными, несчастными, было видно, что все очень расстроились, а может даже испугались. Папа собрался идти в военкомат, но мама ему отсоветовала, сказала, что там сейчас будут толпы, надо ждать повестку. Взрослые куда-то звонили, зашла соседка тётя Таня, плакала, мама её утешала, потом бабушка долго сидела с тётей Циней и её мужем дядей Абрамом, они что-то тихонько обсуждали. С Эриком никто не разговаривал. На следующий день в доме была суета, бабушка ездила с тётей Циней в магазин и на рынок, они принесли много разных продуктов. Последующие несколько дней он помнил плохо. Отец и дядя быстро уехали, дня через три ни одного, ни другого уже не было дома. Мама плакала, бабушка её обнимала, говорила, что всё будет хорошо, Эрик видел в её глазах слёзы, хотя бабушка никогда не плакала. В конце июля, через неделю после дня рождения Эрика, на котором не было ни папы, ни его обещанной авиамодели, в доме появился дядин друг дядя Лёша и они начали собирать вещи. Эрик понял, что вся семья уезжает далеко от дома, и мама там на новом месте будет рожать. И правда у мамы был большой твёрдый живот и там, как Эрику объясняли, был его братик или сестричка. Братик или сестричка Эрика волновали мало, и в глубине души они были даже для него нежелательны, хотя вслух он этого никому не говорил. Дедушка молчаливо наблюдал за сборами, но, как Эрик понял, сам с ними ехать не собирался. Во двор приехал Газик, туда уселась тётя рядом с шофёром, сзади сели мама с бабушкой. Он поехал впереди у тёти на руках. Дядя Лёша о чём-то громко говорил с шофёром, но сам в машину не сел, места для него не было. Машина тронулась, дед стоял около двери рядом с дядей Лёшей и махал им всем рукой. Эрик слышал, как дядя Лёша тихо дедушку спрашивал: «Ну, Юрий Борисович, вы не передумали? В последний раз спрашиваю. Больше у меня не будет возможности вас отправить». Дед упрямо отмалчивался, было видно, что этот разговор ему неприятен. «Жду вас! Я буду вас здесь ждать. Всё это ненадолго», — сказал им дедушка, и Эрик видел, как он вошёл обратно в дом. Разве могли они все знать, что видят Юрия Борисовича в последний раз…

На перроне Эрик неожиданно снова увидел дядю Лёшу. Как он попал на вокзал быстрее их, Эрик не понял. Дядя Лёша помогал затаскивать вещи в вагон, чемоданы, узлы. Не так уж всего много они смогли взять. Купил им в киоске каких-то жареных пирожков. Говорил, обращаясь только к маме, что звонил начальству, что их встретят, что если что будет нужно, чтобы звонили, пока он в Москве, он всё сделает, но как долго он ещё в Москве пробудет, он уверен, что заберут… А пока… Конечно, конечно, будет ждать телеграммы… Счастливо, всё будет нормально. Мама дядю Лёшу обняла, бабушку и тётю он сам обнял, Эрика потрепал по волосам, кажется, какую-то ерунду сказал, типа «ты — мужчина, береги женщин». Вот глупость, он ещё маленький, все это понимают и будут беречь его.

Эрик ехал домой на своём ещё почти новом BMW и пытался вспомнить эвакуацию в Зеленодольск. Вспоминалось довольно мало, но среди редких и скудных воспоминаний было и стыдное: у него родилась сестра Аллочка и как он к этому факту отнесся. В Татарию, в Зеленодольск, они приехали в первых числах августа, их встречали на небольшом грузовике, извинялись, что не нашлось другой машины. Бабушка с тётей влезли в кузов, а мама села в кабину. Эрик тоже хотел ехать в кузове, сидя на узлах, но мама не разрешила. Им выделили большую чужую комнату. Кухня была общая, там готовили соседи. На новом месте спали, кажется одну или две ночи, а потом маму отвезли в роддом. Бабушка поехала с ней, а он остался с тётей. Мама вернулась похудевшая, бледная с большим белым свёртком, свёрток время от времени орал, мама везде его с собой таскала, откидывала лёгкое одеяльце и показывала ему маленькое красное личико сестрёнки. На чужую улицу его сначала не выпускали, он там никого не знал. Бабушка выходила менять какие-то вещи на продукты, тётя ходила рыть окопы, ей за это давали картошку, а мама ничем, кроме сестрёнки, не занималась. И зачем она была ему нужна? Ни поиграть, ни поговорить. Глупое бесполезное существо, которое полностью забрало себе его маму. Головка в пелёнках истово орала, пускала противные пузыри и кривила губы. Как бы Эрику хотелось её придушить, это было легко, но он знал, что нельзя, глупо об этом даже думать. Теперь она, как они все её называли, Аллочка, будет с ними всегда. Ничего не поделаешь. Куда они с мамой шли, откуда, Эрик не помнил. Наверное, это было уже, когда они вернулись следующей весной в Москву. Они шли через трамвайные пути, мама держала в руках завёрнутую в одеяло Аллочку, а Эрик шёл чуть поодаль и всю дорогу ныл: «Эй ты, отдавайся кому-нибудь! Слышишь? Эй… Отдавайся кому-нибудь». Да, это он помнил, то своё чувство безысходности и безнадеги, знал же, что никому она «не отдастся». Какой же он был дурак. Как же долго Аллочка была ему действительно не очень-то нужна.

А потом они все вернулись домой и жизнь потекла по привычному черкизовскому руслу. Эрик пошел в школу, и учёба стала заполнять почти всё его время. В школе ему не то, чтобы понравилось, но показалось вполне терпимым. Уроков задавали много, но он быстро научился с ними справляться. Учителя никогда не имели с ним проблем, потому что Эрик вскоре понял, что в школе можно на переменах шалить, просто не заходить за край, оно того не стоит. Школа была мужская, некоторые ребята дрались, воровали, играли на деньги и у них были неприятности с вызовом родителей. Вот как раз этого он и старался избегать: не хватало только, чтобы маму в школу вызвали. Он был заранее уверен, что именно маме придётся за него отвечать, её будут ругать у директора, грозить его исключением. Маму надо было во чтобы то ни стало от таких вещей оградить. В Черкизово жили евреи, это был еврейский район Москвы, но сказать, что Эрик очень уж страдал от антисемитизма было нельзя. Его собственная компания было перемешана: русские, еврейские, татарские мальчики проводили вместе всё свое время. Самым страшным обзыванием было «фашист», а вовсе не «еврей», хотя полностью забыть о том, что он еврей ему не давали. Мальчишки с дальних улиц иногда прибегали к ним на Знаменскую, они дрались с врагами «улица на улицу», иногда побеждали, а если силы были неравны, Эрик всегда знал, куда и как убежать, через дырки в заборах, мимо сараев и покосившихся уборных. Поблизости от их дома жили родственники и знакомые и в случае крайней необходимости можно было у них отсидеться. Родственников, а особенно родственниц с их навязчивыми расспросами, замечаниями и нравоучениями Эрик не любил, но возможность такого спасения из головы не выкидывал. Один мальчишка из дальних общежитий всегда к нему цеплялся, орал вслед «эй, жидок… ты куда так быстро, я ж тебя все равно поймаю… эй, жидярчик, подожди, давай поговорим…» Эрик знал этого парня по имени: Юрок, высокий, сильный, на пару лет постарше. Однажды зимой Эрик возвращался откуда-то, уже почти дошёл со своей калитки, и тут показался Юрок, он стоял на углу их Знаменской улицы, там, где начинался пологий, засыпанный снегом берег пруда.